Особенности сатирической манеры салтыкова-щедрина. М

Среди классиков русского критического реализма XIX в. М. Е. Салтыков‑Щедрин (1826–1889) занимает место непревзойденного художника слова в области социально‑политической сатиры. Этим определяется оригинальность и непреходящее значение его литературного наследия. Революционный демократ, социалист, просветитель по своим идейным убеждениям, он выступал горячим защитником угнетенного народа и бесстрашным обличителем привилегированных классов. Основной пафос его творчества заключается в бескомпромиссном отрицании всех форм угнетения человека человеком во имя победы идеалов демократии и социализма. В течение 50–80‑х гг. голос гениального сатирика, «прокурора русской общественной жизни», как называли его современники, громко и гневно звучал на всю Россию, вдохновляя лучшие силы нации на борьбу с социально‑политическим режимом самодержавия.

Идейно‑эстетические воззрения Салтыкова формировались, с одной стороны, под воздействием усвоенных им в молодости идей Белинского, идей французских утопических социалистов и вообще под влиянием широких философских, литературных и социальных исканий эпохи 40‑х гг., а с другой – в обстановке первого демократического подъема в России. Литературный сверстник Тургенева, Гончарова, Толстого, Достоевского, Салтыков‑Щедрин был, как и они, писателем высокой эстетической культуры, и в то же время он с исключительной чуткостью воспринял революционные веяния 60‑х гг., могучую идейную проповедь Чернышевского, дав в своем творчестве органический синтез качеств проникновенного художника, превосходно постигавшего социальную психологию всех слоев общества, и темпераментного политического мыслителя‑публициста, всегда страстно отдававшегося борьбе, происходившей на общественной арене.

Уже в лицейские годы Салтыков проявил влечение к литературе, испробовал свои силы в стихотворных опытах и испытал на себе сильное влияние статей Белинского. В период начавшейся после окончания Лицея четырехлетней службы в Петербурге (1844–1848) тяготение Салтыкова к литературной деятельности усилилось. Важным событием в идейной жизни Салтыкова этого времени явилось его участие в кружке революционно настроенной молодежи, руководимом М. В. Петрашевским. Члены кружка увлекались идеями утопического социализма Фурье, Сен‑Симона и других французских мыслителей, вели шумные и живые беседы по политическим и нравственным вопросам. «От этих бесед, – вспоминал Салтыков, – новая жизнь проносилась над душою, новые чувства охватывали сердце, новая кровь сладко закипала в жилах» (4, 273).

Приобщившись к учению о будущем идеальном строе, Салтыков навсегда остался его приверженцем. Вместе с тем он не разделил мнения тех мыслителей, которые считали, что для построения социалистического общества достаточно одного лишь нравственного перевоспитания людей. Салтыков был убежден, что для этого необходима еще и активная общественная борьба угнетенных масс за свои права.

Социалистические взгляды молодого Салтыкова нашли свое выражение в его первых повестях – «Противоречия» (1847) и «Запутанное дело» (1848), в которых он заявляет себя решительным противником социального неравенства и защитником униженных и оскорбленных.

В этих повестях идеологи самодержавия, напуганные февральской революцией 1848 г. во Франции, усмотрели «вредный образ мыслей и пагубное стремление к распространению идей, потрясших уже всю Западную Европу» (1, 14). В апреле 1848 г. Салтыков был выслан в Вятку.

Молодой литератор, страстно отдававшийся передовым идейным исканиям, оказался внезапно выброшенным из столицы в глухой провинциальный город. Резкая смена впечатлений тяжело отразилась на настроениях Салтыкова. Он чувствовал себя несчастным, горько жаловался на свою жизнь в грязном обывательском болоте, на отсутствие духовно родственной среды.

В условиях бурно начавшегося общественного подъема Салтыков создает на основе богатых жизненных впечатлений от вятской ссылки свои знаменитые «Губернские очерки» (1856–1857). Он первоначально печатал их в журнале «Русский вестник» под псевдонимом «Н. Щедрин», навсегда закрепившимся в творчестве писателя. Эти очерки, где впервые ярко обнаружилось сатирическое дарование Салтыкова, принесли автору шумный успех и сразу сделали его имя известным всей читающей России. О нем заговорили как о писателе, который воспринял лучшие реалистические традиции Гоголя и стал на путь еще более смелого и беспощадного осуждения социального зла.

В «Губернских очерках» Салтыков живописно представил все провинциальное чиновничество – от мелкого канцеляриста до губернатора – в образах взяточников, вымогателей, казнокрадов, бездельников, клеветников, безжалостно грабивших народ.

Чернышевский назвал первую сатирическую книгу Салтыкова «благородной и превосходной», а ее автора – писателем «скорбным и негодующим». «Никто, – писал он, – …не карал наших общественных пороков словом, более горьким, не выставлял перед нами наших общественных язв с большею беспощадностию». 7 Передовая русская интеллигенция, возглавлявшаяся Чернышевским и Добролюбовым, использовала «Губернские очерки» в своей борьбе против крепостного права и для пропаганды революционных идей.

«Губернские очерки» навсегда определили общественно‑литературную позицию Салтыкова‑Щедрина как сатирика‑демократа. Для дальнейшего идейного развития писателя на этом пути благотворным было все большее его сближение с вождями русской революционной демократии Чернышевским и Добролюбовым. Салтыков становится с 1860 г. их соратником в «Современнике», а после смерти Добролюбова и ареста Чернышевского входит в редакцию журнала (1863–1864) и вместе с Некрасовым возглавляет его, руководствуясь заветами своих идейных учителей.

Время работы в «Отечественных записках» – с января 1868 г. и до их закрытия в апреле 1884 г. – самая блестящая пора литературной деятельности Салтыкова‑Щедрина, период высшего расцвета его сатиры. На страницах журнала ежемесячно появлялись его произведения, привлекавшие к себе внимание всей читающей России. Писатель переживает небывалый творческий подъем. Он как бы не поспевает за огромным наплывом впечатлений, идей и картин. Продолжая ранее начатое, он торопится заглянуть в новые сферы, открывающиеся его сознанию, коснуться новых пластов, на которые наталкивается его углубляющаяся мысль, зафиксировать новые картины, рисующиеся его воображению, положить начало воплощению новых замыслов, возникающих в ходе работы над прежними темами. И все это – старое и новое – выливается в мощные параллельные тематические и жанровые потоки. Он создает целую серию публицистических и литературно‑критических статей и рецензий, циклы рассказов и очерков, повести и романы, пишет первые свои сказки. Во всем этом сказывается темперамент борца, стремящегося как бы охватить современность во всем многообразии ее сторон, отозваться немедленно на все вновь возникающее, тотчас же активно вмешаться в общественно‑политическую битву и повлиять на ее желательный исход всеми доступными ему средствами – художественной сатирой, публицистикой, литературной критикой.

В произведениях, опубликованных на страницах «Отечественных записок», Щедрин подверг полному отрицанию все принципы, на которых основывались представления эксплуататорских классов о государственности, собственности, семейственности. В формах все более резких он разоблачал бюрократию («Помпадуры и помпадурши», «Господа ташкентцы», «Господа Молчалины»). Со всей силой присущего ему сарказма он осудил монархию, предрекая ей неизбежную гибель и призывая к непримиримой борьбе с ней («История одного города»). Он вынес суровый приговор крепостникам, уже исторически обреченным, но все еще яростно пытавшимся сохранить свои привилегии («Господа Головлевы»). Он первый в русской литературе представил картины грядущих бедствий, которые несли народу хищники новой, буржуазной формации – Деруновы, Колупаевы и Разуваевы («Благонамеренные речи», «Убежище Монрепо»). Либеральных публицистов, приукрашивавших буржуазное хищничество, он заклеймил наименованием «пенкосниматели» («Дневник провинциала в Петербурге»). Он высмеял малодушие тех представителей «свободомыслящей» интеллигенции, которые в годы политической реакции действовали «применительно к подлости» («Современная идиллия»).

Салтыков‑Щедрин оставил большое литературное наследство. Собрание его сочинений – очерки, рассказы, повести, романы, пьесы, сказки, литературно‑критические и публицистические статьи, письма – составляет двадцать объемистых томов. Вот неполный перечень названий его произведений, перечень, в котором отдельное заглавие чаще всего обозначает целый цикл взаимно связанных сатирических рассказов: «Губернские очерки», «Невинные рассказы», «Сатиры в прозе», «Признаки времени», «Помпадуры и помпадурши», «История одного города», «Господа ташкентцы», «Дневник провинциала в Петербурге», «Благонамеренные речи», «Господа Головлевы», «Господа Молчалины», «Убежище Монрепо», «Круглый год», «Письма к тетеньке», «Современная идиллия», «Пошехонские рассказы», «Недоконченные беседы», «Сказки», «Пестрые письма», «Мелочи жизни», «Пошехонская старина».

числу самых выдающихся творений Салтыкова‑Щедрина, созданных после «Губернских очерков», принадлежат антимонархический роман «История одного города», социально‑психологический роман «Господа Головлевы», политический роман «Современная идиллия» и сатирические «Сказки». Они дают основное представление об идейно‑художественных особенностях творчества писателя.

«История одного города» (1869–1870) – самое резкое в щедринском творчестве и во всей русской литературе нападение на монархию. Если в «Губернских очерках» Салтыков‑Щедрин бичевал провинциальных губернских чиновников и бюрократов, то теперь он добрался до правительственных верхов. Открыто выступать против них было не только опасно, но и невозможно. Поэтому сатирик прибегнул к сложной художественной маскировке.

«История одного города» - первое крупное произведение Щед­рина, целиком напечатанное в «Отечественных записках» Н. Некра­сова. Оно посвящено философскому осмыслению исторических судеб самодержавной России, взаимоотношениям деспотической власти н темного, обездоленного народа. Рассказ о фантастическом Глупове, вы­росшем толи на «горах», толи на какой-то «болотине» и едва не «зат­мившем» собой славы Древнего Рима, в одной из заметок И, Тургенева был назван «странной и поразительной книгой».

Замысел «Истории одного города» вызревал в процессе работы Щедрина над циклом «Помпадуры и помпадурши», который писатель называл в письмах к Некрасову «губернаторскими» рассказами. Они были посвящены судьбам современной ему России и представляли со­бой очерки провинциальной жизни, материалом которых послужили наблюдения Щедрина-чиновника над нравами и «подвигами» бюрок­ратической среды самодержавной России. Жанр очерков Щедрин оп­ределял весьма своеобразно - «романс», что отражало иронический характер оценки писателем фактов, положенных в их основу. В письме к П. Анненкову, рассказав о неприглядной деятельности пензенского губернатора В. Александровского, Щедрин писал, что у него начинают «складываться очерки города Брюхова», т. е. очерки какого-то нового сатирического произведения о жизни условного, символического горо­да, находящегося во власти администратора-«помпадура». В воспоми­наниях современников мы находим сведения о том, что в конце 60-х годов многим близким знакомым писателя уже известен сказочно-фан­тастический по форме, но глубоко злободневный по содержанию «Рас­сказ о губернаторе с фаршированной головой».

Таким образом, разрабатывая прежнюю тематику «губернатор­ских» рассказов, Щедрин постепенно дополняет и уточняет образ фан- астического города Глупова. Губернаторы, превращаясь в «глуповских эпического замысла - рома на-гротеска «История одного города».

«История одного города» - первое крупное произведение Щед- | рниа, целиком напечатанное в «Отечественных записках» Н. Некрасова. Оно посвящено философскому осмыслению исторических судеб | самодержавной России, взаимоотношениям деспотической власти и \ темного, обездоленного народа. Рассказ о фантастическом Глупове, выросшем то ли на «горах», то ли на какой-то «болотине» и едва не «затмнвшем» собой славы Древнего Рима, в одной из заметок И. Тургенева был назван «странной и поразительной книгой».

Замысел «Истории одного города» вызревал в процессе работы Щедрина над циклом «Помпадуры и помпадурши», который писатель называл в письмах к Некрасову «губернаторскими» рассказами. Они были посвящены судьбам современной ему России и представляли со­бой очерки провинциальной жизни, материалом которых послужили к наблюдения Щедрина-чиновника над нравами и «подвигами» бюрократической среды самодержавной России. Жанр очерков Щедрин оп- щ ределял весьма своеобразно - «романс», что отражало иронический у характер оценки писателем фактов, положенных в их основу. В письме к П. Анненкову, рассказав о неприглядной деятельности пензенского губернатора В. Александровского, Щедрин писал, что у него начинают «складываться очерки города Брюхова», т. е. очерки какого-то нового сатирического произведения о жизни условного, символического горо­да, находящегося во власти администратора-«помпадура». В воспоми­наниях современников мы находим сведения о том, что в конце 60-х годов многим близким знакомым писателя уже известен сказочно-фан­тастический по форме, но глубоко злободневный по содержанию «Рас­сказ о губернаторе с фаршированной головой».

Таким образом, разрабатывая прежнюю тематику «губернатор­ских» рассказов, Щедрин постепенно дополняет и уточняет образ фантастического города Глупова. Губернаторы, превращаясь в «глуповски: градоначальников*, при всем их внешнем различии, стали наделяться чертами правителей русского самодержавного государства. Серьезное изменение в прежнем замысле связано также и с откровенным сбли­жением некоторых фантастических страниц глуповской «истории» с подлинной историей России XI-XIX столетий. Это сближение не только усиливало сатирическое звучание книги, но и сделало саму «Историю одного города», на чем позднее будет настаивать сам писатель, прямой пародией на историю России. Дальнейшее развитие замысла Щедрина показало, что он создавал произведение, направленное «против тех характеристических черт русской жизни», которые делали ее «не впол­не удобною» и которые существовали не только в XVIII, но и в XIX в.

Уже современники Щедрина не случайно увидели в «Истории...» зеркало, которое обращено и к настоящему, и к прошлому России. Дей­ствительно, многие «бесхитростные» рассказы глуповских летописцев содержат в себе намеки на действительные или легендарные события русской истории, как правило, уже хорошо знакомые образованному читателю из «Истории государства Российского» Н. Карамзина. Так, в главе «О корени происхождения глуповцев» Щедрин обращается к изложенной Карамзиным версии истока «исторических времен» рус­ской государственности. Согласно Карамзину, они начались «добро­вольным уничтожением своего древнего народного правления» и «требованием государей от варягов, которые были их неприятелями». Сюжет главы представляет собой интерпретацию исторических фактов из истории Руси, упоминаемых в «Повести временных лет», сведений, собранных известным этнографом И.П. Сахаровым в «Сказаниях рус­ского народа (1841-1849), хорошо известных Щедрину. Так, в рассказе о поисках единства народами, населявшими Русь, Щедрин использует прежде всего фольклорные источники, а не «Историю...» Карамзина, представляя читателю не официальную, а народную версию возникно­вения отечественной государственности. Перечисляя замечательней­шие независимые племена, окружавшие головотяпов, Щедрин в числе них называет, например, куралесов.

В «Сказаниях» Сахарова обнаруживаем этимологию слова, кото­рым именовали жителей Брянской 1убернии: «В старину Брянские по­селяне считались странными людьми у наших стариков. Бывало, поедут ли на торг, а приедут или к кружалу (кабаку), или на гумно. В этом ви­новаты были их лошадки, а поселянин, как выезжал из двора, так уже спокойно засыпал. Проезжие, видя их беспечность, прозвали их Кура- лесами».

Изображая процесс становления русской государственности, пи­сатель дает фольклорную версию такого значительного события, как объединение славянских племен. Сказочное «колдовство» головотяпов, «пустивших на кособрюхих солнышко», и ответный маневр кособрюхих, пытавшихся поймать его мешками, о которых рассказывается в романе Щедрина, также обнаруживаем в сюжете одного из сказаний русского народа, приведенного Сахаровым: «Когда-то рязанцы воева­ли с Москвичами <..,> а драться никому не хочется. Вот Москвичи и догадались: пустить солнышко на Рязанцев: «ослепнут-де они. Тогда и без бою одолеем их». Засветило солнышко с утра, а Москвичи и стали махать шапками на рязанскую сторону. Ровно в полдень поворотило солнце свой лик на Рязанцев <...> Несдобровать нам, говорят Рязан­цы. Попросим мира у Москвичей; пусть солнце возьмут назад. Сдума- ли и сделали».

Говоря о глуповских правителях, последний глуповский архивариус Павлушка Маслобойников называет их «числом двадцать два, следовав­ших непрерывно, в величественном порядке, один за другим, кроме се­мидневного пагубного безначалия...» Если вспомнить, что первым рус­ским «помазанником божьим», официально венчанным на царство в 1547 г. был Иван Грозный, присоединивший к титулу «великого князя» титул «царя», то ко времени выхода в свет «Истории одного города»; Россией правили двадцать два самодержца, если не считать так назы­ваемой «семибоярщины». Один из глуповских градоначальников - Бе­неволенский - неоднократно цитирует в «Летописце» письма М. Спе­ранского. Образ Угрюма-Бурчеева оказывается откровенно схожим с А. Аракчеевым, прославившимся в царствование Александра I своими военными поселениями. «Подвижник» Аракчеев наделяется Щедриным таким взором, «который не мог вынести ни один глуповец и который вызывал невольное опасение за человеческую природу вообще». По сви­детельству современников, Аракчеев «на улице, во дворце, со своими детьми и министрами, с вестовыми и фрейлинами пробовал беспрестан­но, имеет ли его взгляд свойство гремучей змеи - останавливать кровь в жилах». Таким образом, стремление критики связать историю Глупо- ва с подлинной историей России, казалось бы, опирается на текст про­изведения. Но перед нами не пародия на саму историю, или, как писал Щедрин в письмах к А. Пыпину и в редакцию «Вестника Европы», ис­пользование исторической формы» повествования в сатирических це­лях». Это -подтверждается и тем фактом, что в «Истории.,.» немало на­меков и на современную Россию, на тот «порядок вещей», который господствовал в России и в XVIII, и в XIX вв., и в первую очередь вэпоху 60-х годов, ставшую эпохой кризиса русского самодержавия.

Центральная проблема «Истории одного города» ^тема народа и власти. В этом произведении Щедрин пересматривает традиционные формы классического романа, подчиняя его содержание и структуру целям сатирического развенчания идеи о благотворности самодержа­вия как принципа правления для судьбы русского народа и государства.

Этот новый этап разработки прежней идеи представляет следующую ступень в формировании сатиры Щедрина, приобретающей ярко выра­женный гротесковый характер. Гротеск из элемента структуры произ­ведения превращается под пером Щедрина в общий принцип изображения действительности.

В первую очередь изменения коснулись характера подбора матери­ала, который писатель положил в основу сюжета и способов его ком­поновки. В «Истории» факты реальной истории России тесно переплетены с событиями вымышленными, фантастическими и грань, существующая между ними, хорошо осознавалась современным Щед­рину читателем. Именно этим соединением реального и фантастичес­кого и определяется движение сюжета романа. Безусловно, Шадрин опирается на гоголевскую традицию, и в начале 60-х годов остается в русле этой традиции, рисуя типичный губернский город в «Невинных рассказах» и «Сатирах в прозе», так же как Гоголь в «Ревизоре» - уездный, а в «Мертвых душах» - губернский. Город «Истории...» - принципиально иное.

Свое произведение он выдал за найденные в архиве тетради летописцев, будто бы живших в XVIII в., а себе отвел лишь скромную роль «издателя» их записок; царей и царских министров представил в образах градоначальников, а установленный ими государственный режим – в образе города Глупова. Все эти фантастические образы и остроумные выдумки потребовались сатирику, конечно, только для того, чтобы издевательски высмеять царское правительство своего времени.

Салтыков‑Щедрин применил все средства обличения, чтобы вызвать чувство отвращения к деятелям самодержавия. Это достигнуто уже в «Описи градоначальникам», предваряющей краткими биографическими справками подробное описание «подвигов» правителей города Глупова. Постоянное упоминание о неприглядных причинах смерти резко обнажает весь их отвратительный внутренний облик, подготовляя необходимое эмоциональное настроение читателя. Все градоначальники умирают, как бы следуя народной поговорке «Собаке и собачья смерть», от причин ничтожных, неестественных или курьезных, достойным образом увенчивающих их позорный жизненный путь. Один был растерзан собаками, другой заеден клопами, третий умер «от объядения», четвертый – от порчи головного инструмента, пятый умер от натуги, усиливаясь постичь некоторый сенатский указ, и т. д. Был еще градоначальник Прыщ, фаршированную голову которого откусил и проглотил прожорливый предводитель дворянства.

За краткой «Описью градоначальникам» следует развернутая сатирическая картина деятельности наиболее «отличившихся» правителей города Глупова. Их свирепость, бездушие и тупоумие с особой силой заклеймены сатириком в образах двух градоначальников – Брудастого‑Органчика и Угрюм‑Бурчеева, получивших громкую известность в читательской среде.

Салтыков‑Щедрин превосходно владел приемами художественного преувеличения, заострения образов, средствами фантастики и, в частности, сатирического гротеска, т. е. такого фантастического преувеличения, которое показывает явления реальной жизни в причудливой, невероятной форме, но позволяет ярче раскрыть их сущность. Брудастый‑Органчик – образец такого гротеска. Уподобив голову этого градоначальника примитивному инструменту, который исполнял лишь две пьесы – «раззорю!» и «не потерплю!», сатирик обнажил и представил в убийственно смешном виде всю тупость и ретивость царского сановника.

Еще более жестоким представителем глуповских властей был Угрюм‑Бурчеев – самая зловещая фигура во всей галерее градоначальников. Он не признавал ни разума, ни страстей, ни школ, ни грамотности, допуская только науку чисел, преподаваемую по пальцам. Идеалом человеческого общежития для Угрюм‑Бурчеева была пустыня. Он мечтал весь мир превратить в военную казарму, всех заставить маршировать по одной прямой линии, все население разделить на взводы, роты, полки, отдав их под строжайшее наблюдение командиров и шпионов, во всем навести единообразие форм – в построении помещений, в одежде, в поведении, в работе. Требованиям правильного фронта Угрюм‑Бурчеев хотел подчинить даже брачные союзы, допуская их только между молодыми людьми одинакового роста и телосложения.

Гротескный образ отвратительного деспота Угрюм‑Бурчеева показывает, с каким презрением и негодованием относился Салтыков‑Щедрин к царизму и с какой убийственной силой умел он пригвоздить к позорному столбу власть, враждебную народу.

Писатель‑демократ страстно и мужественно защищал бесправных людей от свирепых Угрюм‑Бурчеевых. К угнетенной народной массе он всегда относился с чувством глубокого сострадания. Этот гуманистический пафос одухотворяет всю «Историю одного города», особенно ярко проявляясь в таких ее главах, рисующих драматические картины народных бедствий, как «Голодный город» и «Соломенный город».

Вместе с тем позиция Салтыкова относительно крестьянства была позицией не прекраснодушного народолюбца‑мечтателя, а мудрого учителя, идеолога, не страшившегося высказывать самые горькие истины о рабской привычке масс к повиновению. Но никогда – ни до, ни после – щедринская критика слабых сторон крестьянства не достигала такой остроты, такой силы негодования, как именно в «Истории одного города». Своеобразие этого произведения в том и состоит, что оно представляет собою двустороннюю сатиру: на монархию и на политическую пассивность народной массы. Щедрин пояснял, что в данном случае речь идет не о коренных свойствах народа как «воплотителя идеи демократизма», не о его национальных и социальных достоинствах, а о «наносных атомах», т. е. о чертах рабской психологии, выработанных веками самодержавного деспотизма и крепостничества. Именно потому, что народная масса своим повиновением открывала свободу для безнаказанного произвола деспотизма, сатирик представил ее в обличительном образе глуповцев.

Щедрин, конечно, хорошо знал, что масса далеко не вся сплошь и не всегда покорна своим поработителям, что ее терпение нередко прорывается случаями одиночного или группового протеста против насилия. Это было показано сатириком в ряде рассказов 50–60‑х гг. («Развеселое житье», «Госпожа Падейкова», «Глуповское распутство», «Деревенская тишь») и отчасти в той же «Истории одного города». Но эти случаи в конечном счете не изменяли общей картины народной пассивности.

Автора «Истории одного города» интересовала не задача историка, стремящегося охватить сильные и слабые стороны крестьянского движения, а задача сатирика, поставившего себе целью показать губительные последствия пассивности народных масс, – это во‑первых. А во‑вторых, – и это особенно важно, – к оценке фактов народного протеста Щедрин подошел в «Истории одного города» с более высоким критерием. В предшествующих произведениях Щедрин касался преимущественно явлений антагонизма между крестьянами и помещиками. В отличие от этого в «Истории одного города» Щедрина интересует прежде всего отношение народа к власти, интересует не просто социальный протест против помещиков, а политический протест против самодержавия. Излишне доказывать, что до этого второго рода протеста крестьянство почти не поднималось. Бунтуя против отдельных помещиков и местных начальников, мужицкая масса выдвигала правдоискателей‑ходоков и посылала прошения, пытаясь найти правду в правительственных верхах. Царистские иллюзии наложили свою печать даже на самые крупные крестьянские движения. Путь от стихийного социального протеста против помещиков и буржуазии до сознательного политического протеста против самодержавия крестьянство преодолело лишь в начале XX в.

В «Истории одного города» Щедрин показывает, как в недрах масс зреет протест и как этот протест все еще не может прорваться сквозь кору «наносных атомов», т. е. рабской привычки к повиновению. В потрясающей по своему трагизму главе «Голодный город» представлена картина народного гнева, вызванного угрозой голодной смерти. Наступила такая минута, когда сердца обывателей ожесточились, «глуповцы взялись за ум». Стали они «судить да рядить и кончили тем, что выбрали из среды своей ходока – самого древнего в целом городе человека, Евсеича». Евсеич трижды ходил к градоначальнику Фердыщенко добиваться от него правды для мужиков, а добился всего лишь кандалов и «исчез без остатка, как умеют исчезать только „старатели“ русской земли» (8, 313, 315).

Казалось бы, это событие могло послужить достаточным уроком, чтобы поколебать веру глуповцев в свое начальство. Однако, собравшись опять, они ничего другого не могли придумать, как снова выбрать ходока. Новый ходок, Пахомыч, не желая повторять судьбу своего несчастного предшественника, решил, что самое верное средство – это начать «во все места просьбы писать». Послав прошение «в неведомую даль», глуповцы решили, что теперь «терпеть нам не долго!», «сидели на завалинках и ждали». И дождались – прибытия вооруженной карательной команды.

Так смирение переходит в ожесточение, ожесточение разрешается выбором ходока и посылкой прошения к начальству, а начальство присылает усмирительную команду. Все это очень верно воспроизводит историческую драму политической незрелости и неорганизованности масс, вследствие чего мужицкая «громадина» оказывалась бессильной перед кучкой своих притеснителей. Щедрин последовательно разъясняет несостоятельность наивной мужицкой веры в царя и добрых начальников. Все держится на одной нитке «начальстволюбия», но «как оборвать эту нитку?». Весь вопрос в том, чтобы заставить «громадину» осознать свою силу и перейти от пассивного сопротивления властям к активной массовой борьбе.

Основной идейный замысел Салтыкова, воплощенный в картинах и образах «Истории одного города», заключался в стремлении просветить народ, помочь ему освободиться от рабской психологии, порожденной веками гнета и бесправия, разбудить его гражданское самосознание для коллективной борьбы за свои права. Само соотношение образов в произведении – один градоначальник повелевает огромной массой людей – подчинено развитию мысли о том, что самодержавие, несмотря на всю свою жестокость и вооруженность, не так сильно, как это кажется устрашенному обывателю, смешивающему свирепость с могуществом, что правящие верхи являются, в сущности, ничтожеством в сравнении с народной «громадиной». Достаточно угнетенной массе преодолеть чувство покорности и страха, как от правящей верхушки не останется и следа.

Особенно ярко выражена эта мысль в сценах, рисующих последние дни градоначальствования Угрюм‑Бурчеева. Одержимый идиотской решимостью осуществить «всеобщее равенство перед шпицрутеном», он «единолично сокрушил целую массу мыслящих существ». Он разрушил город и, задумав «устранить реку», всех загнал в пучину водоворота. Однако, как ни старался властный идиот, река, символизирующая неистребимость народной жизни, не унималась. «По‑прежнему она текла, дышала, журчала и извивалась» (8, 412).

Несмотря на смертный бой, «глуповцы все‑таки продолжали жить». Изнуренные, обруганные, охваченные смертельным страхом, они наконец возмутились. Терпение их лопнуло. Потребность освободить душу была настолько сильна, что изменила и самый взгляд на значение Угрюм‑Бурчеева. Они увидели, что их притеснитель, который прежде казался страшным и всесильным, – «это подлинный идиот – и ничего более». Он раздражал, но уже не пугал. Крушение тирана было внезапным: налетел «смерч», и «прохвост моментально исчез, словно растаял в воздухе».

Символическая картина смерча, сметающего Угрюм‑Бурчеева, вызывала разные толкования (см.: 8, 545–547). Более основательно предположение, что в развязке произведения Щедрин намекал на грядущее стихийное народное восстание, независимо от сроков, в которые оно может произойти. Реальная обстановка 60‑х гг. не предвещала близкого конца народному терпению, она лишь давала достаточные основания считать, что это терпение не бессрочно и что оно может закончиться стихийным взрывом.

Из этого, однако, не следует, что Щедрин был сторонником стихийной революции. Массовые стихийные восстания, по его выражению, – это «гневные движения истории», которые проявляют себя разрушительно, захлестывая и правого и виноватого. Щедрина, просветителя по своим убеждениям, не покидала мысль о возможности бескровной революции. Он искал «тех драгоценных рамок, в которых хорошее могло бы упразднять дурное без заушений» (10, 29). Он был скорее склонен преувеличивать, нежели преуменьшать отрицательные стороны стихийного крестьянского движения. Конкретные пути революционного преобразования общества не вполне были ему ясны, и его поиски в этом направлении остались незавершенными. Все это и сказалось в финале романа.

«История одного города» – это и грозное пророчество неизбежной гибели монархического режима, и призыв к активной борьбе с ним, но призыв одновременно предостерегающий от разрушительных последствий стихийного восстания.

Правильное понимание идейного содержания «Истории одного города» невозможно без уяснения ее причудливого художественного своеобразия. Произведение написано в форме летописного повествования о лицах и событиях, приуроченных к 1731–1826 гг. Сатирик и в самом деле творчески преобразовал некоторые исторические факты указанных лет. В образах градоначальников угадываются черты сходства с реальными деятелями монархии: Негодяев напоминает Павла I, Грустилов – Александра I, Перехват‑Залихватский – Николая I. Вся глава об Угрюм‑Бурчееве полна намеков на деятельность Аракчеева – всесильного реакционнейшего сподвижника Павла I и Александра I. Однако «История одного города» – это вовсе не сатира на прошлое. Сам Салтыков‑Щедрин говорил, что ему не было никакого дела до истории, он имел в виду жизнь своего времени.

Обращение автора «Истории одного города» к фольклору, к поэтической образности народной речи было продиктовано, кроме стремления к народности формы, и еще одним принципиальным соображением. Как уже отмечалось выше, в «Истории одного города» Щедрин коснулся оружием своей сатиры непосредственно народной массы. Однако обратим внимание на то, как это сделано. Если презрение Щедрина к деспотической власти не знает границ, если здесь его кипящее негодование отлилось в самые резкие и беспощадные формы, то относительно народа он строго соблюдает границы той сатиры, которую сам народ создал на себя. Чтобы сказать горькие слова обличения о народе, он взял эти слова у самого же народа, от него получил санкцию быть его сатириком.

В «Истории одного города» Щедрин довел до высокого совершенства наиболее яркие черты своей сатирической манеры, в которой обычные приемы реалистического стиля свободно сочетались с гиперболой, гротеском, фантастикой, иносказанием. Творческая сила Щедрина в «Истории одного города» проявилась настолько ярко, что имя его впервые было названо в ряду мировых сатириков. Как известно, это было сделано И. С. Тургеневым в его рецензии на «Историю одного города», помещенной в английском журнале «The Academy» от 1 марта 1871 г. «Своей сатирической манерой Салтыков несколько напоминает Ювенала, – писал Тургенев. – Его смех горек и резок, его насмешка нередко оскорбляет <…> его негодование часто принимает форму карикатуры. Существует два рода карикатуры: одна преувеличивает истину, как бы посредством увеличительного стекла, но никогда не извращает полностью ее сущность, другая же более или менее сознательно отклоняется от естественной правды и реальных соотношений. Салтыков прибегает только к первому роду, который один только и допустим». 8

«История одного города» явилась итогом идейно‑творческого развития Салтыкова за все предыдущие годы его литературной деятельности и обозначила вступление его сатиры в пору высшей зрелости, открывающую длинный ряд новых блестящих завоеваний его таланта в 70‑е гг.

Головлевская хроника первоначально нс мыслилась Щедриным как самостоятельное произведение, а входила в цикл «Благонамеренные речи». Выделение отдельных очерков о «ветхих людях» в самостоятель­ное произведение было обусловлено теми изменениями в обществен­ной жизни страны, которые нагляднее всего проявились в сфере семейных отношений. К началу 70-х годов Щедрин утверждается в мысли о том, что «роман утратил свою прежнюю почву с тех пор, как семейственность и все, что принадлежит к ней, начинает изменять свой характер», что «разрабатывать по-прежнему помещичьи любовные дела сделалось немыслимым». Отказавшись от традиционного истол­кования семейной темы, от романического сюжета, писатель тем не менее имел право рассматривать «Головлевых» как роман. Несмотря на то что он составлен из отдельных рассказов, они представляют со­бой целое, обусловленное замыслом писателя и центральной фигурой Порфирия Головлева. Щедрин поставил перед собой сложную задачу: раскрыть внутренний механизм разложения семьи, обусловленный нравственной несостоятельностью как крепостнического, так и буржу­азного идеалов.

Композиция романа подчинена реализации основного сюжетного мотива «умертвия», проявляющегося в последовательном уходе из жизни каждого из членов головлевского семейства. В романе этот мо­тив сопряжен с мотивом мечты, фантазии, испытание которыми про­ходят все персонажи «Господ Головлевых». Сначала оно предстоит Степану Головлеву, для которого возвращение в отчий дом стало нача­лом конца, потому что мыслей о будущем не могло быть: «...течение всей жизни бесповоротно и в самых малейших подробностях уже решено в уме Арины Петровны». Щедрин восстанавливает процесс нравствен­ной гибели Степана, показывая, как постепенно герой теряет связь с реальной жизнью. Осеннее небо вызывает последний осознанный по­ток фантазий Головлева: ему кажется, что облако, которое висит пони­же других, - «точно поп в рясе с распростертыми врозь руками», то, которое подальше - угрожает задушить деревню Нагловку, «лапы кни­зу протянуло, словно вот-вот спрыгнуть хочет». Ему хочется освобо­диться и от этих фантазий, безвозвратно «окунуться в волну забвения до того, чтоб и выкарабкаться из нее было нельзя». Последний про­блеск сознания Степана Владимирыча - безусловное его молчание после побега: он «догорает», как сальная свечка. «Следя за нагаром* который постепенно образовывался на фитиле», Степан Владимирыч погружается в безрассветную мглу, в которой не было места не только для действител ьности, но и для фантазии.

Фантазии Петра Порфирьевича Головлева - иного рода. Приезд в Головлеводдя него - это инстинктивное, как замечает Щедрин, стрем­ление человека в «свое место». Он мечтает о свершении чуда, которое не имеет в его фантазиях конкретного воплощения: «Вдруг нынешнее ГЪловлево исчезнет, и на месте его очутится новое Головлево, с новою обстановкой...-*:...> так... вообще, будет новая “обстановка”». Утопичес­кие надежды получают дальнейшее развитие в фантазиях Петеньки, неожиданно перекликаясь с мотивом быстрой езды в Петербург размеч­тавшегося городничего из гоголевского «Ревизора». Планам Петра 1Ъловлева не суждено осуществиться, также как и переменам в Голов­леве: «обстановка» и этому сыну Иудушки готовит «гроб». Фантазии Петеньки связаны с надеждами на то, что его внутренне осознаваемая связь со своим местом окажется сильнее «обстановки», реальная жизнь окажется сильнее лицемерия Иудушки. Однако до этой победы жизни над «умертвиями» было еще далеко.

Мечты-фантазии Анниньки и Любиньки - еще один вариант раз­вития темы будущего в романе. Их надежды на освобождение от Пого- релковского «плена» не имеют ничего общего с реальной жизнью. Жизнь актрис провинциальных трупп полна грязи, лжи и обмана, столь же бессмысленна по своей сути, как и одинокая жизнь в деревне. Од­нако именно с Головлевым Аннинька связывает свои последние надеж­ды, именно в разговорах с нею происходит постепенное пробуждение- «воскресение» Иудушки, символически отнесенное писателем к пасхальным дням. В финале романа Порфирий Головлев освобождается от груза постоянно создаваемых им фантазий, которыми он загоражи­вался от реальной жизни. Но это освобождение происходит в тот мо­мент, когда герой осознает потребность произвести последний расчет с жизнью.

Важнейшей композиционной особенностью романа является то, что он состоит из ряда глав-биографий, в каждой из которой один из геро­ев занимает центральное положение. Главным героем главы «Семей­ный суд» становится Степан Головлев, «по-родственному» - Павел, в «Семейный итогах» духовное господство Арины Петровны завершается ее проклятием Иудушки, в главе «Племяннушка» появляется тема Евлраксеи. Эти «очерки» головлевских характеров объединены в це­лое авторским отношением к ним, как к типичным явлениям русской действительности. Так, глава «Семейные итоги» не только повествует

о событиях, завершающих жизненный путь Арины Петровны, но и со- держит авторское отступление, в котором Щедрин дает анализ социально-психологических причин такого явления, как лицемерие по-русски. Автор проводит четкую грань между лицемерием Тартюфа, типа европейского лицемерия, вырабатываемого воспитанием и составляющим «принадлежность «хороших манер» и почти всегда имеющим яркую политическую или социальную окраску», т. е. лицемерия сознательно­го, и лицемерием Иудушки. Источником бессознательного лицемерия, закрепившим природные наклонности героя ко лжи, пустословию и пакостям, было отсутствие каких-либо нравственных основ русского общества, воспитывающего личность, для которой деятельность заклю­чалась в «переливании из пустого в порожнее».

Глава «Расчет» также включает пространное философское обоб­щение автора, в котором слышатся отзвуки темы, поднятой Л. Толстым в романе «Анна Каренина». Однако, если в романе Толстого тема се­мьи предстает как тема преодоления семейной трагедии и имеет ярко выраженный психологический оттенок и нравственно-религиозный ас­пект, то в «Господах Головлевых» Щедрин ставит и решает ее прежде всего как социальную. Она звучит в романе как тема нравственного предательства, охватившего все слои общества, всесторонне рисует картину полного и окончательного разрушения семейных уз. Даже по­явление в среде русской жизни таких ярких личностей, как Арина Пет­ровна, «случайным метеоритом блеснувшая» посреди этой жизненной неурядицы, нс спасает головлевское семейство «от праздности, непри­годности к какому бы то ни было делу и запоя». После такого страш­ного объяснения причин гибели семьи в главе «По-родственному» ритм повествования в нем значительно ускоряется, одно «умертвие» сменя­ется другим и стремительно приближается закономерная трагическая развязка.

От главы к главе прослеживается трагический уход из семьи, а за­тем и из жизни Степки-балбеса, Павла, Петеньки, Володеньки, Лю- биньки, самой Арины Петровны. В каждом из героев писатель отмечает черты характера, порожденные крепостничеством: безалаберность и неспособность к осмысленному труду в Степане Головлеве, крайнее равнодушие к людям и цинизм в Павле, жажду приобретательства и ханжеское благолепие в Арине Петровне, лицемерие и пустословие в Иудушке. Наиболее полно и последовательно все характерное для про­цесса разрушения помещичьего клана представлено в образе Порфирия Головлева.

Главный герой «семейного» романа «Господа Головлевы», также как и другие его персонажи, показан вне семейных отношений. К тому времени, когда мы знакомимся с Иудушкой, он уже потерял жену, од­нако о его личной жизни автор не сообщает читателю. Впрочем, ни у одного из персонажей романа ее нет, как нет и любовной интриги, ко­торая характеризовала бы Арину Петровну, Степана, Павла, Аннинь- ку, Любиньку. Лишь один Иудушка Головлев проводится Щедриным через испытание, которое нельзя назвать любовью, - это его отноше­ния с Евпраксеей. Эта сюжетная линия в романе может показаться вто­ростепенной, поскольку возникает в той части повествования, когда суть героя уже достаточно прояснена читателем. Казалось бы, перед нами еще один рассказ о «барской любви», закончившейся трагичес­ки для молодой матери. Однако Щедрин сосредоточивает внимание не столько на самом факте разлучения Евпраксен и ребенка, сколько на изображении того внутреннего переворота, который произошел в со­знании героини. Ожидание материнства, пишет автор, «разрешило умственные узы, связывавшие ее», и даже «выражение ее лица, обык­новенно тупое и нескладное, как-то осмыслялось и засветилось». Гла­ва «Выморочный» посвящается Щедриным картине «бунта» Евпраксен. От еще «несознанного, - как пишет автор, - но уже не­победимого отвращения к Иудушке», она приходит к убеждению, что единственным оружием мщения ему может стать «война придирок, под­дразниваний, мелких уколов». Автор показывает, как постепенное ов­ладение Евпраксен «словом» изменяет ее положение в доме Головлевых: она открыто угрожает Иудушке, что уйдет к отцу-матери, постоянно напоминает ему о его грехе, словно шальная, мечется от Архипа-кучера к Игнату-конторщику, осмеливается вслух называть хозяина «кикиморой». Овладев силой хозяйского пустословия, она ло­мает перед Иудушкой комедию, подобную той, которую Порфирий Го­ловлев исполнял всю свою жизнь. Одним из сюжетов этой комедии был сюжет о сыне Володюшке, разыгрываемый Евпраксеей на разные лад ы. «1де-то Володюшка мой теперь? - начала она, придавая своему голо­су слезливый тон. Голос ее обретает решительность, когда она харак­теризует незавидное положение Иудушки словами народной поговорки: «сама себя раба бьет, коли плохо жнет!». Угроза слышится в словах Ев- праксеи, когда она говорит о намерении съездить в Москву и найти сына, не спросись ни у кого, «и никто запретить мне не может! Пото­му, я - мать!». Евпраксея сражается с Иудушкой его же оружием, но оно не лишает ее жизненной энергии. Образ Евпраксен получает глу­боко мотивированную психологическую основу, в известной степени «готовя» мотив нравственного пробуждения плавного героя.

; Образ Иудушки Щедрин создает, используя возможности психоло­гической сатиры. Одним из наиболее ярких проявлений внутреннего мира героя становится в романе его речь. «Обманное слово», по об­разному выражению Н. Михайловского, становится инструментом об­наружения весьма существенной черты эпохи - разительного противоречия между созданными десятилетиями общественными ми­фами и реальностью. Поэтому обиходные словесные формулы, узако­ненные благонамеренные слова, которые произносит Иудушка в той или иной ситуации, оказываются ложью, бессодержательной фразой, пустословием. Слова, сказанные Иудушкой, забывшем о дне помино­вения сына Володи («ах, Володя, Володя! Недобрый ты сын! Дурной! Видно, не молишься богу за папу, что он даже память у него отнял!»), вовсе не свидетельство душевных переживаний героя. Гораздо больше его волнует обрядовая сторона события, необходимость соблюсти при­личия даже перед маменькой: «Ах, грех какой! Хорошо еще, что лам­падки в образной зажжены». Самооправдание Иудушки строится на наборе расхожих моральных формул, которые, соединяясь в образе-пе­реживании героя, изобличают в нем лицемера бессознательного, впи­тавшего в себя лицемерие общественное, оправдывающее жестокость отца по отношению к сыну-самоубийце: «Жил хорошохонько да смир- нехонько...чего ему недоставало? Денег, что ли? Коли мало денег-умей себя сдерживать. Не все сладенького, не все с сахарцом, часком иг&. кваском покушай!» Слово Иудушки имитирует благородные идеи, вы­сокие душевные побуждения, но слова эти утрачивают настоящее со­держание, потому что Иудушка не испытывает мук слова. Он не ищет слова, чтобы выразить чувства, он берет готовое чужое. Утрата словом своего значения происходит еще и потому, что Щедрин вводит в речь героя обилие уменьшительно-ласкательных суффиксов, тем самым под­черкивая «масштаб» обмана и самообмана Иудушки.

Речевая характеристика героя становится важнейшей составляю­щей психологической характеристики типа Порфирия Головлева (гл. «Семейные итоги», «Расчет»), которого критика после появления пер­вых глав стала именовать «русским Тартюфом». Автор ставит перед собой задачу показать принципиальную разницу между двумя типами лицемеров: сознательным (Тартюф) и бессознательным (Иудушка). Бессознательное лицемерие, пустословие и ложь в сатире Щедрина приобретают характер особой формы социального и духовного обнища­ния. Поэтому столь важным в психологической характеристике героя оказывается «нетартюфский» финал Иудушки.

Путь Иудушки к прозрению в финале - путь совершенствования героем «запоя празднословия», когда из формы жизни он становится ее целью. Последний всплеск его сопровождал удаление сына Евпрак- сеющки из Головлева. «Агония» Иудушки, пишет Щедрин, началась с того, что «ресурс празднословия, которым он до снх пор так охотно зло­употреблял, стал видимо сокращаться». Главы «Выморочный» и «Рас­чет» постепенно раскрывают трагедию Порфирия Головлева, обретающего наконец человеческий язык именно потому, что все, что он мог уничтожить, уничтожено, исчезли даже предметы его фантазий. Последнее, что произносит герой, обращаясь к Анниньке, воспринима­ется как прощание с жизнью: «Надо меня простить! - продолжал ом, - за всех...И за себя... и за тех, которых уж нет...Что такое! что такое сде­лалось?!..где...все?» Пробудившееся на минуту сознание заставило Иудушку почувствовать себя человеком и понять, что никаких возмож­ностей для «воскресения» у него нет. Толчком к «расчету» героя с жиз­нью стала прослушанная Иудушкой евангельская притча об искуплении вины страданием, ее нравственный эффект совпал с переживаемой Иудушкой душевной смутой, и решение пришло само собой.

Не следует видеть в сентиментально-христианском финале романа стремление Щедрина «простить» своего героя. Не надо забывать, что демократизм Щедрина был характерным явлением для 60-х годов, когда в социальной среде видели источник формирования человеческой лич­ности. Поэтому лицемерие Иудушки имело корни в социальных усло­виях его жизни, а не в дурных наклонностях его личности. Однако не меньшее значение в «оправдании» героя имеет и понимание Щедри­ным значения нравственного суда, «совести», которые предстают в финале не только как характеристики личности, но и как символичес­кая форма пробуждения сознания.

Семья Головлевых, взятая в целом, головлевская усадьба, где развертываются основные эпизоды романа, – это собирательный художественный образ, обобщивший типические черты быта, нравов, психологии помещиков, весь деспотический уклад их жизни накануне отмены крепостного права в 1861 г. и после этой реформы.

Всем смыслом своим роман Щедрина напрашивается на сближение с «Мертвыми душами» Гоголя. Тесная близость двух гениальных творений критического реализма обусловлена родственностью выведенных в них социальных типов и единством пафоса отрицания. «Господа Головлевы» воспитывали народ в той школе ненависти к классу господ, основание которой положено «Мертвыми душами».

Щедрин показывал «мертвые души» на более поздней стадии их исторического разложения и как революционный демократ‑просветитель отрицал их с высоты более высоких общественных идеалов.

Ни одной смягчающей или примиряющей ноты – таков расчет Салтыкова‑Щедрина с головлевщиной. Не только конкретным содержанием, но и всей своей художественной тональностью, порождающей ощущение гнетущего мрака, роман «Господа Головлевы» вызывает у читателя чувство глубокого нравственного и физического отвращения к владельцам «дворянских гнезд».

В коллекции слабосильных и никчемных людишек головлевской семьи случайным метеором блеснула Арина Петровна. Эта властная женщина в течение длительного времени единолично и бесконтрольно управляла обширным головлевским имением и благодаря личной энергии успела удесятерить свое состояние. Страсть к накоплению господствовала в Арине Петровне над материнским чувством. Дети «не затрагивали ни одной струны ее внутреннего существа, всецело отдавшегося бесчисленным подробностям жизнестроительства» (13, 11).

В кого уродились такие изверги? – спрашивала себя Арина Петровна на склоне лет своих, видя, как ее сыновья пожирают друг друга и как рушится созданная ее руками «семейная твердыня». Перед ней предстали итоги ее собственной жизни – жизни, которая была подчинена бессердечному стяжательству и формировала «извергов». Самый отвратительный из них – Порфирий, прозванный в семье еще с детства Иудушкой.

Свойственные Арине Петровне и всему головлевскому роду черты бессердечного стяжательства развились в Иудушке до предельного выражения. Если чувство жалости к сыновьям и сиротам‑внучкам временами все‑таки посещало черствую душу Арины Петровны, то Иудушка был «неспособен не только на привязанность, но и на простое жаленье». Его нравственное одеревенение было так велико, что он без малейшего содрогания обрекал на гибель поочередно каждого из троих своих сыновей – Владимира, Петра и внебрачного младенца Володьку.

В категории людей‑хищников Иудушка представляет наиболее отвратительную разновидность, являясь хищником‑лицемером. Каждая из этих двух основных особенностей его характера в свою очередь отягощена дополнительными чертами. Он хищник‑садист. Он любит «пососать кровь», находя в страданиях других наслаждение. Неоднократно повторенное сатириком сравнение Иудушки с пауком, ловко расставляющим сети и сосущим кровь попадающих в них жертв, чрезвычайно метко характеризует хищную Иудушкину манеру. Он лицемер‑пустослов, прикрывающий свои коварные замыслы притворно‑ласковой болтовней о пустяках. Его хищные вожделения и «кровопийственные» махинации всегда глубоко спрятаны, замаскированы сладеньким пустословием и выражением внешней преданности и почтительности к тем, кого он наметил в качестве своей очередной жертвы. Мать, братья, сыновья, племянницы – все, кто соприкасался с Иудушкой, чувствовали, что его «добродушное» празднословие страшно своим неуловимым коварством.

Особенность Иудушки как социально‑психологического типа в том именно и состоит, что это хищник, предатель, лютый враг, прикидывающийся ласковым другом. Он совершал свои злодейства как самые обыкновенные дела, «потихонечку да полегонечку», с большим искусством используя такие прописные истины своей среды, как почитание семьи, религии и закона. Он изводил людей тихим манером, действуя «по‑родственному», «по‑божески», «по закону».

Иудушка во всех отношениях личность ничтожная, скудоумная, мелкая даже в смысле своих отрицательных качеств. И вместе с тем это полное олицетворение ничтожества держит в страхе окружающих, господствует над ними, побеждает их и несет им гибель. Ничтожество приобретает значение страшной, гнетущей силы, и происходит это потому, что оно опирается на крепостническую мораль, на закон и религию.

Показывая защищенность Иудушки‑«кровопивца» догматами религии и законами власти, Щедрин тем самым наносил удар нравственности собственников‑эксплуататоров вообще, именно той зоологической нравственности, которая опирается на общепринятую, официально санкционированную ложь, на лицемерие, вошедшее в каждодневный обиход привилегированных классов. Другими словами, в «Господах Головлевых» в границах «семейного» романа разоблачались и отрицались социальные, политические и нравственные принципы дворянско‑буржуазного общества.

Попрание Иудушкой всех норм человечности несло ему возмездие, неизбежно вело ко все большему разрушению личности. В своей деградации он прошел три стадии нравственного распада: запой празднословия, запой праздномыслия и пьяный запой, завершивший позорное существование «кровопивца». Сначала Иудушка предавался безграничному пустословию, отравляя окружающих ядом своих сладеньких речей. Затем, когда вокруг него никого не осталось, пустословие сменилось пустомыслием.

В трагическом финале романа некоторые критики либерально‑народнического лагеря усматривали склонность Щедрина к идее всепрощения, примирения классов и моралистическому оправданию носителей социального зла обстоятельствами окружающей среды. В наше время нет нужды опровергать эту явно неверную трактовку социальных воззрений сатирика и идейного смысла «Господ Головлевых». Весь социально‑психологический комплекс романа освещен идеей неумолимого отрицания головлевщины.

Конечно, оставаясь непримиримым в своем отрицании дворянско‑буржуазных принципов семьи, собственности и государства, Щедрин как великий гуманист не мог не скорбеть по поводу испорченности людей, находившихся во власти пагубных принципов. Эти переживания гуманиста дают себя знать в описании как всего головлевского мартиролога, так и предсмертной агонии Иудушки, но они продиктованы не чувством снисхождения к преступнику как таковому, а болью за попранный образ человеческий. И вообще в социально‑психологическом содержании романа отразились сложные философские раздумья писателя‑мыслителя над судьбами человека и общества, над проблемами взаимодействия среды и личности, социальной психологии и нравственности. Щедрин не был моралистом в понимании как причин социального зла, так и путей его искоренения. Он отдавал себе полный отчет в том, что источник социальных бедствий заключается не в злой воле отдельных лиц, а в общем порядке вещей, что нравственная испорченность – не причина, а следствие господствующего в обществе неравенства. Однако сатирик отнюдь не был склонен фаталистически оправдывать ссылками на среду то зло, которое причиняли народной массе отдельные представители и целые слои привилегированной части общества. Ему были понятны обратимость явлений, взаимодействие причины и следствия: среда порождает и формирует соответственные ей человеческие характеры и типы, но сами эти типы в свою очередь воздействуют на среду в том или ином смысле. Отсюда непримиримая воинственность сатирика по отношению к правящим кастам, страстное стремление обличать их гневным словом.

Вместе с тем Щедрину не была чужда и мысль о воздействии на «эмбрион стыдливости» представителей господствующих классов, в его произведениях неоднократны апелляции к их совести. Эти же идейно‑нравственные соображения просветителя‑гуманиста, глубоко верившего в торжество разума, справедливости и человечности, сказались и в финале романа «Господа Головлевы». Позднее пробуждение совести у Иудушки не влечет за собой других последствий, кроме бесплодных предсмертных мучений. Не исключая случаев «своевременного» пробуждения сознания вины и чувства нравственной ответственности, Щедрин картиной трагического конца Порфирия Головлева давал живым соответствующий урок.

Однако сатирик вовсе не разделял мелкобуржуазных утопических иллюзий о возможности достижения идеала социальной справедливости путем морального исправления эксплуататоров. Сознавая огромное значение морального фактора в судьбах общества, Щедрин всегда оставался сторонником признания решающей роли коренных социально‑политических преобразований. В этом состоит принципиальное отличие Щедрина как моралиста от современных ему великих писателей‑моралистов – Толстого и Достоевского.

В богатейшей щедринской типологии Иудушка Головлев – это такое же аккордное слово сатирика о русских помещиках, как образ Угрюм‑Бурчеева – о царской бюрократии. Иудушка – символ социального и морального распада дворянства. Но этим не исчерпывается идейно‑художественный смысл образа.

Всесторонним раскрытием социального генезиса лицемерия Иудушки Щедрин подчеркнул широкую историческую значимость созданного им типа. В обществе, которое порождает Иудушек Головлевых, возможны всякие сорта иудушек. В этом смысле Иудушка оказался подлинным родоначальником многих других иудушек, последующих представителей этого «бессмертного» рода. Образ Иудушки явился той емкой художественной психологической формулой, которая обобщала все формы и виды лицемерия правящих классов и партий эксплуататорского общества. Иудушкины патриархальные принципы «по‑родственному», «по‑божески», «по закону» у позднейших буржуазных лицемеров видоизменились, приобрели вполне современную формулировку – «во имя порядка», «во имя свободы личности», «во имя блага», «во имя спасения цивилизации от революционных варваров» и т. д., но идеологическая функция их осталась прежней, иудушкиной: служить прикрытием своекорыстных интересов эксплуататоров. Иудушки более позднего времени сбросили свой старозаветный халат, выработали отличные культурные манеры и в таком обличье успешно подвизались на политической арене.

Использование образа Иудушки Головлева в сочинениях В. И. Ленина служит ярким доказательством огромной художественной масштабности созданного Щедриным типа. С образом Иудушки Головлева В. И. Ленин сближает царское правительство, которое «прикрывает соображениями высшей политики свое иудушкино стремление – отнять кусок у голодающего»; 9 бюрократию, которая, подобно опаснейшему лицемеру Иудушке, «искусно прячет свои аракчеевские вожделения под фиговые листочки народолюбивых фраз»; 10 буржуазного помещика, сильного «умением прикрывать свое нутро Иудушки целой доктриной романтизма и великодушия». 11 В сочинениях В. И. Ленина представлены кадетский Иудушка и либеральный Иудушка, предатели революции Иудушка Троцкий и Иудушка Каутский; встречаются здесь и профессор Иудушка Головлев, и Иудушка Головлев самой новейшей капиталистической формации, и другие разновидности лицемеров, речи которых «похожи, как две капли воды, на бессмертные речи бессмертного Иудушки Головлева». 12

Возводя всех этих позднейших дворянских и буржуазных лицемеров, подвизавшихся в области политики, к «бессмертному» Иудушке Головлеву, В. И. Ленин тем самым раскрывал широчайший социально‑политический диапазон гениального щедринского художественного обобщения. Ленинская интерпретация красноречиво свидетельствует о том, что тип лицемера Иудушки Головлева по своему значению выходит за рамки своей первоначальной классовой принадлежности и за рамки своего исторического периода. Лицемерие, т. е. замаскированное благими намерениями хищничество, и есть та основная черта, которая обеспечивает иудушкам живучесть за пределами отведенного им историей времени, длительное существование в условиях борьбы классов. До тех пор пока существует эксплуататорский строй, всегда остается место для лицемеров, пустословов и предателей иудушек; они видоизменяются, но не исчезают. Источник их долговечности, их «бессмертия» – это порядок вещей, основанный на господстве эксплуататорских классов.

Художественным раскрытием лицемерия Иудушки Головлева Щедрин дал гениальное определение сущности всякого лицемерия и всякого предательства вообще, в каких бы масштабах, формах и на каком бы поприще это ни проявлялось. Отсюда огромная потенциальная обличительная сила образа. Иудушка Головлев – поистине общечеловеческое обобщение всей внутренней мерзости, порождаемой господством эксплуататоров, глубокая расшифровка сущности буржуазно‑дворянского лицемерия, психологии вражеских замыслов, прикрытых благонамеренными речами. Как литературный тип Иудушка Головлев служил и долго еще будет служить мерилом определенного рода явлений и острым оружием общественной борьбы.

Роман «Господа Головлевы» относится к высшим художественным достижениям Салтыкова‑Щедрина. Если «История одного города» в 1870 г. знаменовала собой итог развития щедринской сатиры за 60‑е гг., то «Господа Головлевы», появившиеся в законченном виде в 1880 г., обозначают рост щедринского реализма за 70‑е гг.

В «Истории одного города» главным оружием сатирика служил смех, обусловивший преобладание приемов гиперболы, гротеска, фантастики. В «Господах Головлевых» Салтыков показал, каких блистательных результатов он может достичь путем психологического анализа, не прибегая к оружию смеха.

Недаром появление романа было воспринято читателями, критиками и виднейшими писателями (Некрасовым, Тургеневым, Гончаровым) как обнаружение новых сторон могучего дарования Салтыкова‑Щедрина. «Господа Головлевы» выделились на фоне всего ранее созданного Салтыковым как крупное достижение, во‑первых, в области психологического мастерства, а во‑вторых, в жанре социально‑бытового романа. В этих двух отношениях «Господа Головлевы» сохраняют за собой первое место во всем творчестве писателя.

«Сказки».

Выдающимся достижением последнего десятилетия творческой деятельности Салтыкова‑Щедрина является книга «Сказки», включающая тридцать два произведения. Это – одно из самых ярких и наиболее популярных творений великого сатирика. За небольшим исключением сказки создавались в течение четырех лет (1883–1886), на завершающем этапе творческого пути писателя. Сказка представляет собою лишь один из жанров щедринского творчества, но она органически близка художественному методу сатирика.

Выдающимся достижением последних десяти лет творчества Щед­рина является книга сказок, включающая в себя тридцать два произ­ведения. За небольшим исключением сказки создавались в течение четырех лет с 1883 по 1886 г. Сказка - вполне самостоятельный жанр в творчестве Щедрина: появление его обусловлено развитием творчес­кого метода сатирика. Приемы художественного преувеличения, фан­тастики, иносказания, сближения обличаемых социальных явлений с явлениями животного мира активно использовались сатириком в «Гу­бернских очерках», «Истории одного города», «Господах Головлевых». Эти приемы, во многом связанные со сказочной фольклорной фантас­тикой, привели к появлению в творчестве Щедрина отдельных сказоч­ных эпизодов (Сказка об Иванушке в «Губернских очерках»), затем к включению сказочных элементов в структуру большого эпического за­мысла («История одного города») и наконец к созданию цикла сказок.

Обращение Щедрина к жанру сказки в первой половине 80-х го­дов объясняется, конечно, не только тем, что в обстановке правитель ственной реакции сказочная фантастика маскировала наиболее острые идейно-политические замыслы писателя. Приближение формы сатиры к поэтике народной сказки открывало Щедрину путь к широкой чита­тельской аудитории.

Материалом для сказок Щедрина послужила современная действи­тельность: они были актуальны и злободневны в сатирическом освеще­нии основной проблемы творчества Щедрина - проблемы народа и власти. В сложном идейном богатстве сказок Щедрина можно выделить три основные темы: сатиру на высшие эшелоны власти и самодержа­вие, изображение быта и нравов народной массы и обличение социаль­ной психологии обывателя. Но строгое разграничение тем провести невозможно, поскольку избранная сатириком сфера жизни предпола­гала рассмотрение ее в связи с основной проблемой - народа и влас­ти. Поэтому сказки Щедрина, используя фольклорные образы и приемы, отличаются от своего «первоисточника» не только содержа­нием, но и структурой, а также функциями традиционных поэтических приемов.

Новаторство Щедрина проявляется в том, что в основе сюжетной ситуации многих сказок автор переосмысляет традицию народной сказ­ки о животных и литературной басни, популярного жанра XVIII столе­тия, персонажами которых были представители зоологического мира. Если герои народной сказки или басни являлись носителями определен­ных нравственных черт (лживость, порочность, глупость и т.д), свой­ственных человеку вообще, то Щедрин был очень избирателен и остроумен в выборе зверей и распределении между ними «ролей», ха­рактерных для определенного социально-психологического типа. Так, в сатирическом «зверинце» Щедрина зайцы изучают «статистические таблицы, при министерстве внутренних дел издаваемые» и пишут кор­респонденции в газеты. Медведи ездят в командировки, получают про­гонные деньги и стремятся попасть «на скрижали истории»; Рыбы толкуют о конституции и ведут диспуты о социализме.

Щедрин наделяет своих героев определенным положением на со­циальной лестнице, постоянно переключая действие из мира фантас­тического в мир реальный, сопровождает аллегории прямыми намеками на действительность. «Ворона, - пишет автор, - птица плодущая и на все согласная. Главным же образом, тем она хороша, что сословие «му­жиков» представлять мастерица». («Орел- меценат»). Вот как коммен­тирует автор поступок Топтыгина, который чижика съел: «Все равно, как если бы кто бедного крохотного гимназистика педагогическими ме рами до самоубийства довел...» («Медведь на воеводстве»). Поводом для такого комментария стали административные меры по отношению к передовой учащейся молодежи.

Важным отличием сказок Щедрина является особая сатирическая поэтика, цель которой - возбуждение чувства негодования и протеста против социального неравенства и произвола властей. Поэтому палитра сатиры Щедрина богата смысловыми и эмоциональными оттенками. Это и гротеск, к которому Щедрин прибегает в создании звериной та­бели о рангах («Медведь на воеводстве», «Орел-меценат»), и ирония, пронизывающая все повествование в «Повести о том, как один мужик двух генералов прокормил», и юмор в сочетании с сарказмом в «Ди­ком помещике». Особенно часто Щедрин прибегает к иронии - тон­кой скрытой насмешке, облекая ее в формулу похвалы, притворной солидарности с противником. Мужик из «Повести...» возмутил голод­ных генералов тем, что «спал и самым нахальным образом уклонялся от работы». А распорядительный Топтыгин («Медведь на воеводстве») не мог привести свои распоряжения в жизнь потому, что во вверенном ему лесу «звери - рыскали, птицы - летали, насекомые - ползали, а никто в ногу маршировать не хотел».

В сказках сатирик вырабатывает целую систему приемов иноска­зания, продолжая традицию создания образов-обобщений в названиях явлений, именах героев: Ташкент и ташкентство, глуповское распут­ство, помпадуры, Угрюм-Бурчеев и т.д. В сказках Щедрин доводит до совершенства эзопов язык как систему иносказаний. В сказочном мире Щедрина «порядок вещей» обозначал произвол самодержавия, «серд­цеведом» назывался соглядатай и шпион, изящное словечко «фюить» надо было понимать как внезапное крушение карьеры и ссылку, «пен­коснимателями» сатирик называл литераторов-приспособленцев, ко­торые печатались в изданиях «Чего изволите?», «Помои», «Нюхайте на здоровье».

Эзопов язык явился образцом великолепного художественного обобщения, так как совместил в себе традицию народно-поэтическую и традицию литературную. «Сказки для детей изрядного возраста» -4 именно так определил Щедрин их адресата встали не только замет­ным явлением в истории отечественной литературы, но и сыграли зна­чительную роль в формировании национального самосознания в один из смутных периодов российской истории.

Для сатиры вообще, и в частности для сатиры Щедрина, обычными являются приемы художественного преувеличения, фантастики, иносказания, сближения обличаемых социальных явлений с явлениями животного мира. Эти приемы, связанные с народной сказочной фантастикой, в своем развитии вели к появлению в творчестве Щедрина отдельных сказочных эпизодов и «вставных» сказок внутри произведений, далее – к первым обособленным сказкам и, наконец, к созданию цикла сказок. Написание целой книги сказок в первой половине 80‑х гг. объясняется, конечно, не только тем, что к этому времени сатирик творчески овладел жанром сказки. В обстановке правительственной реакции сказочная фантастика в какой‑то мере служила средством художественной маскировки наиболее острых идейно‑политических замыслов сатирика. Приближение формы сатирических произведений к народной сказке открывало также писателю путь к более широкой читательской аудитории. Поэтому в течение нескольких лет Щедрин с увлечением работает над сказками. В эту форму, наиболее доступную народным массам и любимую ими, он как бы переливает все идейно‑тематическое богатство своей сатиры и создает своеобразную малую сатирическую энциклопедию для народа.

В сложном идейном содержании сказок Салтыкова‑Щедрина можно выделить три основные темы: сатира на правительственные верхи самодержавия и на эксплуататорские классы, изображение жизни народных масс в царской России и обличение поведения и психологии обывательски настроенной интеллигенции. Но, конечно, строгое тематическое разграничение щедринских сказок провести невозможно и в этом нет надобности. Обычно одна и та же сказка наряду со своей главной темой затрагивает и другие. Так, почти в каждой сказке писатель касается жизни народа, противопоставляя ее жизни привилегированных слоев общества.

Резкостью сатирического нападения непосредственно на правительственные верхи самодержавия выделяется «Медведь на воеводстве». Сказка, издевательски высмеивающая царя, министров, губернаторов, напоминает тему «Истории одного города», но на этот раз царские сановники преобразованы в сказочных медведей, свирепствующих в лесных трущобах.

В сказке выведены трое Топтыгиных. Первые два ознаменовали свою деятельность по усмирению «внутренних врагов» разного рода злодействами. Топтыгин 3‑й отличался от своих предшественников, жаждавших «блеска кровопролитий», добродушным нравом. Он ограничил свою деятельность только соблюдением «исстари заведенного порядка», довольствовался злодействами «натуральными». Однако и при воеводстве Топтыгина 3‑го ни разу лес не изменил своей прежней физиономии. «И днем, и ночью он гремел миллионами голосов, из которых одни представляли агонизирующий вопль, другие – победный клик» (16, кн. 1, 59).

Причина народных бедствий заключается, следовательно, не в злоупотреблении принципами власти, а в самом принципе самодержавной системы. Спасение не в замене злых Топтыгиных добрыми, а в устранении их вообще, т. е. в свержении самодержавия, как антинародной и деспотической государственной формы. Такова основная идея сказки.

По резкости и смелости сатиры на монархию рядом с «Медведем на воеводстве» может быть поставлена сказка «Орел‑меценат», в которой изобличается деятельность царизма на поприще просвещения. В отличие от Топтыгина, свалившего «произведения ума человеческого в отхожую яму», орел решил заняться не искоренением, а водворением наук и искусств, учредить «золотой век» просвещения. Заводя просвещенную дворню, орел так определял ее назначение: «…она меня утешать будет, а я ее в страхе держать стану. Вот и все». Однако полного повиновения не было. Кое‑кто из дворни осмеливался обучать грамоте самого орла. Он ответил на это расправой и погромом. Вскоре от недавнего «золотого века» не осталось и следа. Основная идея сказки выражена в словах: «орлы для просвещения вредны» (16, кн. 1, 55, 73, 79).

Сказки «Медведь на воеводстве» и «Орел‑меценат», метившие в высшие административные сферы, при жизни писателя не были допущены цензурой к опубликованию, но они распространялись в русских и зарубежных нелегальных изданиях и сыграли свою революционную роль.

С едким сарказмом обрушивался Щедрин на представителей массового хищничества – дворянство и буржуазию, действовавших под покровительством правящей политической верхушки и в союзе с нею. Они выступают в сказках то в обычном социальном облике помещика («Дикий помещик»), генерала («Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил»), купца («Верный Трезор»), кулака («Соседи»), то – и это чаще – в образах волков, лисиц, щук, ястребов и т. д.

Что же было бы, если бы не нашелся мужик? Это досказано в повествовании о диком помещике, изгнавшем из своего имения всех мужиков. Он одичал, с головы до ног оброс волосами, «ходил же все больше на четвереньках», «утратил даже способность произносить членораздельные звуки» (16, кн. 1, 28–29).

Наряду с сатирическим обличением привилегированных классов и сословий Салтыков‑Щедрин затрагивает в сказке о двух генералах и вторую основную тему произведений сказочного цикла – положение народа в эксплуататорском обществе. С горькой иронией изобразил сатирик рабское поведение мужика. Среди обилия плодов, дичи и рыбы никчемные генералы погибали на острове от голода, так как могли овладеть куропаткой только в изжаренном виде. Беспомощно блуждая, они наконец набрели на спящего «лежебоку» и заставили его работать. Это был громаднейший мужичина, мастер на все руки. Он и яблок достал с дерева, и картофеля в земле добыл, и силок для ловли рябчиков из собственных волос изготовил, и огонь извлек, и разной провизии напек, чтобы накормить прожорливых тунеядцев, и пуха лебяжьего набрал, чтобы им мягко спалось. Да, это сильный мужичина! Перед силой его не устояли бы генералы. А между тем он безропотно подчинился своим поработителям. Дал им по десятку яблок, а себе взял «одно, кислое». Сам же веревку свил, чтобы генералы держали его ночью на привязи. Да еще благодарен был «генералам за то, что они мужицким его трудом не гнушалися» (16, кн. 1, 13). Трудно себе представить более рельефное изображение силы и слабости русского крестьянства в эпоху самодержавия.

Кричащее противоречие между огромной потенциальной силой и классовой пассивностью крестьянства представлено на страницах многих других щедринских сказок. С горечью и глубоким состраданием воспроизводил писатель картины нищеты, забитости, долготерпения, массового разорения крестьянства, изнывавшего под тройным ярмом – чиновников, помещиков и капиталистов.

Никогда не утихавшая боль писателя‑демократа за русского мужика, вся горечь его раздумий о судьбах своего народа, родной страны сконцентрировались в тесных границах сказки «Коняга» и высказались в волнующих образах и исполненных высокой поэтичности картинах. Сказка рисует, с одной стороны, трагедию жизни русского крестьянства – этой громадной, но порабощенной силы, а с другой – скорбные переживания автора, связанные с безуспешными поисками ответа на важнейший вопрос: «Кто освободит эту силу из плена? Кто вызовет ее на свет?».

В сказке о Коняге выражено стремление писателя поднять сознание народных масс до уровня их исторического призвания, вооружить их мужеством, разбудить их огромные дремлющие силы для коллективной самозащиты и активной освободительной борьбы. Салтыков‑Щедрин верил в победу народа, хотя ему как крестьянскому демократу‑социалисту не вполне были ясны конкретные пути к этой победе. До понимания исторической роли пролетариата он не дошел, закончил свою литературную деятельность в преддверии пролетарского этапа освободительной борьбы.

Значительная часть щедринских сказок посвящена разоблачению поведения и психологии интеллигенции, запуганной правительственными преследованиями и поддавшейся в годы политической реакции настроениям постыдной паники. Представители этой категории людей нашли в зеркале щедринских сказок сатирическое отражение в образах премудрого пискаря, вяленой воблы, самоотверженного зайца, здравомысленного зайца, российского либерала.

Изображением жалкой участи обезумевшего от страха героя сказки «Премудрый пискарь», пожизненно замуровавшего себя в темную нору, сатирик выставил на публичный позор интеллигента‑обывателя, высказал презрение к тем, кто, покоряясь инстинкту самосохранения, уходил от активной общественной борьбы в узкий мир личных интересов.

С «Премудрым пискарем» по теме сближается одна из самых едких сатир на либерализм – сказка «Либерал». Благородно мыслящий либерал сначала робко выпрашивал у правительства реформ «по возможности», затем – «хоть что‑нибудь», а кончил тем, что стал действовать «применительно к подлости». В. И. Ленин неоднократно использовал эту знаменитую щедринскую сказку для характеристики эволюции буржуазного либерализма, легко отступавшего от «идеала» к «подлости», т. е. к примирению с реакционной политикой.

Щедрин всегда с ненавистью относился к трусливым, продажным либералам, ко всем тем людям, которые лицемерно маскировали свои жалкие общественные претензии громкими словами. Он не испытывал к ним другого чувства, кроме открытого презрения. Более сложным было отношение сатирика к тем честным, но заблуждающимся наивным мечтателям, представителем которых является заглавный герой знаменитой сказки «Карась‑идеалист». Как искренний и самоотверженный поборник социального равенства, карась‑идеалист выступает выразителем социалистических идеалов самого Щедрина и вообще передовой части русской интеллигенции. Но наивная вера карася в возможность достижения социальной гармонии путем одного морального перевоспитания хищников обрекает на неминуемый провал все его высокие мечтания. Горячий проповедник чаемого будущего жестоко поплатился за свои иллюзии: он был проглочен щукой.

Беспощадным обнажением непримиримости классовых интересов, изобличением пагубности либерального соглашательства с реакцией, высмеиванием наивной веры простаков в пробуждение великодушия хищников – всем этим щедринские сказки объективно подводили читателя к осознанию необходимости и неизбежности социальной революции.

Богатое идейное содержание щедринских сказок выражено в общедоступной и яркой художественной форме. «Сказка, – говорил Н. В. Гоголь, – может быть созданием высоким, когда служит аллегорическою одеждою, облекающею высокую духовную истину, когда обнаруживает ощутительно и видимо даже простолюдину дело, доступное только мудрецу». 14 Таковы именно щедринские сказки. Они написаны настоящим народным языком – простым, сжатым и выразительным.

Слова и образы для своих чудесных сказок сатирик подслушал в народных сказках и легендах, в пословицах и поговорках, в живописном говоре толпы, во всей поэтической стихии живого народного языка.

И все же, несмотря на обилие фольклорных элементов, щедринская сказка, взятая в целом, непохожа на народные сказки, она ни в композиции, ни в сюжете не повторяет традиционных фольклорных схем. Сатирик не подражал фольклорным образцам, а свободно творил на основе их и в духе их, творчески раскрывал и развивал их глубокий смысл, брал их у народа, чтобы вернуть народу же идейно и художественно обогащенными. Поэтому даже в тех случаях, когда темы или отдельные образы щедринских сказок находят себе соответствие в ранее известных фольклорных сюжетах, они всегда отличаются оригинальностью истолкования традиционных мотивов, новизной идейного содержания и высоким художественным совершенством. Здесь, как и в сказках Пушкина и Андерсена, ярко проявляется обогащающее воздействие художника на жанры народной поэтической словесности.

Опираясь на фольклорно‑сказочную и литературно‑басенную традицию, Щедрин дал непревзойденные образцы лаконизма в художественном истолковании сложных общественных явлений. В этом отношении особенно примечательны те сказки, в которых действуют представители зоологического мира.

Образы животного царства были издавна присущи басне и сатирической сказке о животных, являвшейся, как правило, творчеством социальных низов. Под видом повествования о животных народ обретал некоторую свободу для нападения на своих притеснителей и возможность говорить в доходчивой, забавной, остроумной манере о серьезных вещах. Эта любимая народом форма художественного повествования нашла в щедринских сказках широкое применение. Мастерским воплощением обличаемых социальных типов в образах зверей Щедрин достигал яркого сатирического эффекта. Уже самим фактом уподобления представителей господствующих классов и правящей касты самодержавия хищным зверям сатирик заявлял о своем глубочайшем презрении к ним.

Смысл иносказаний Щедрина без особого труда постигается как из самих образных картин, соответствующих поэтическому строю народных сказок, так и благодаря тому что сатирик нередко сопровождает свои аллегории прямыми намеками на их скрытое значение, переключает повествование из плана фантастического в реалистический, из сферы зоологической в человеческую.

«Ворона – птица плодущая и на все согласная. Главным же образом, тем она хороша, что сословие „мужиков“ представлять мастерица» («Орел‑меценат») (16, кн. 1, 73).

Топтыгин чижика съел. «Все равно, как если б кто бедного крохотного гимназистика педагогическими мерами до самоубийства довел…» («Медведь на воеводстве») (16, кн. 1, 53). Из одного этого намека думающему читателю становилось ясно, что речь идет об административных полицейских гонениях на передовую учащуюся молодежь.

Сатирик был изобретателен и остроумен в выборе образов зверей и в распределении между ними тех ролей, которые они должны были разыгрывать в маленьких социальных комедиях и трагедиях.

В «зверинце», представленном в щедринских сказках, зайцы изучают «статистические таблицы, при министерстве внутренних дел издаваемые», и пишут корреспонденции в газеты; медведи ездят в командировки, получают прогонные деньги и стремятся попасть на «скрижали истории»; птицы разговаривают о капиталисте‑железнодорожнике Губошлепове; рыбы толкуют о конституции и даже ведут диспуты о социализме. Но в том‑то и состоит поэтическая прелесть и неотразимая художественная убедительность щедринских сказок, что, как бы ни «очеловечивал» сатирик свои зоологические картины, какие бы сложные социальные роли ни поручал он своим «хвостатым» героям, последние всегда сохраняют за собой основные свои натуральные свойства.

Сказка - один из самых популярных фольклорных жанров. Этот вид устного повествования с фантастическим вымыслом имеет многовековую историю. Сказки Салтыкова-Щедрина связаны не только с фольклорной традицией, но и с сатирической литературной сказкой XVIII-XIX веков. Уже на склоне лет автор обращается к жанру сказки и создает сборник «Сказки для детей изрядного возраста».

Они, по мысли писателя, призваны «образовать» этих самых «детей», открыть им глаза на окружающий мир. К сказкам Салтыков-Щедрин обратился не только потому, что требовалось обходить цензуру, которая вынуждала писателя обращаться к эзопову языку, но и в целях просвещения народа в привычной и доступной для него форме. а) По своей литературной форме и стилю сказки Салтыкова-Щедрина связаны с фольклорными традициями.

В них мы встречаем традиционных сказочных персонажей: говорящих животных, рыб, Иванушку-дурачка и многих других. Писатель использует характерные для народной сказки зачины, присказки, пословицы, языковые и композиционные троекратные повторы, просторечие и бытовую крестьянскую лексику, постоянные эпитеты, слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами. Как и в фольклорной сказке, у Салтыкова-Щедрина нет четких временных и пространственных рамок.

б) Но используя традиционные приемы, автор вполне намеренно отступает от традиции. Он вводит в повествование общественно-политическую лексику, канцелярские обороты, французские слова. На страницы его сказок попадают эпизоды современной общественной жизни. Так происходит смешение стилей, создающее комический эффект, и соединение сюжета с проблемами современности.

Таким образом, обогатив сказку новыми сатирическими приемами, Салтыков-Щедрин превратил ее в орудие социально-политической сатиры. Сказка «Дикий помещик» (1869) начинается как обычная сказка: «В некотором царстве, в некотором государстве жил-был помещик…» Но тут же в сказку входит элемент современной жизни: «И был тот помещик глупый, читал газету «Весть» - газету реакционно-крепостническую, и глупость помещика определяется его мировоззрением.

Отмена крепостного права вызвала у помещиков злобу к крестьянам. По сюжету сказки помещик обратился к Богу, чтобы тот забрал у него крестьян: «Сократил он их так, что некуда носа высунуть: куда ни гпантч. - крр, нельзя, да не позволено, да не ваше!

» Используя эзопов язык, писатель рисует глупость помещиков, притесняющих своих же крестьян, за счет которых они и жили, имея «тело рыхлое, белое, рассыпчатое». Не стало мужиков на всем пространстве владений глупого помещика: «Куда девался мужик - никто того не заметил». Щедрин намекает, где может быть мужик, но об этом читатель должен догадаться сам. Первыми назвали помещика глупым сами крестьяне; «…

хоть и глупый у них помещик, а разум ему дан большой». Ирония звучит в этих словах. Далее трижды называют помещика глупым (прием троекратного повторения) представители других сословий: актер Садовский с «актерками», приглашенный в поместье: «Однако, брат, глупый ты помещик! Кто же тебе, глупому, умываться подает?

»; генералы, которых он вместо «го-вядинки» угостил печатными пряниками и леденцами: «Однако, брат, глупый же ты помещик!»; и, наконец, капитан-исправник: «Глупый же вы, господин помещик!» Глупость помещика видна всем, так как «на базаре ни куска мяса, ни фунта хлеба купить нельзя», казна опустела, так как подати платить некому, «распространились в уезде грабежи, разбой и убийства». А глупый помещик стоит на своем, проявляет твердость, доказывает господам либералам свою непреклонность, как советует любимая газета «Весть».

Он предается несбыточным мечтам, что без помощи крестьян добьется процветания хозяйства. «Думает, какие он машины из Англии выпишет», чтоб холопского духу нисколько не было. «Думает, каких коров разведет».

Его мечты нелепы, ведь он ничего самостоятельно сделать не может. И только однажды задумался помещик: «Неужто он в самом деле дурак? Неужто та непреклонность, которую он так лелеял в душе своей, в переводе на обыкновенный язык означает только глупость и безумие?..

» В дальнейшем развитии сюжета, показывая постепенное одичание и озверение помещика, Салтыков-Щедрин прибегает к гротеску. Сначала «оброс волосами… ногти у него сделались, как железные… ходил все больше на четвереньках…

Утратил даже способность произносить членораздельные звуки… Но хвоста еще не приобрел». Хищная натура его проявилась в том, как он охотился: «словно стрела, соскочит с дерева, вцепится в свою добычу, разорвет ее ногтями да так со всеми внутренностями, даже со шкурой, и съест».

На днях чуть капитана-исправника не задрал. Но тут окончательный приговор дикому помещику вынес его новый друг медведь: «…только, брат, ты напрасно мужика этого уничтожил!

А почему так? - А потому, что мужика этого есть не в пример способнее было, нежели вашего брата дворянина. И потому скажу тебе прямо: глупый ты помещик, хоть мне и друг!» Так в сказке использован прием аллегории, где под маской животных выступают человеческие типы в их бесчеловечных отношениях.

Этот элемент использован и в изображении крестьян. Когда начальство решило «изловить» и «водворить» мужика, «как нарочно, в это время через губернский город летел отроившийся рой мужиков и осыпал всю базарную площадь». Автор сравнивает крестьян с пчелами, показывая трудолюбие Когда крестьян вернули помещику, «в то же время на базаре появились и мука, и мясо, и живность всякая, а податей в один день поступило столько, что казначей, увидав такую груду денег, только всплеснул руками от удивления и вскрикнул: - И откуда вы, шельмы, берете!!!» Сколько горькой иронии в этом восклицании!

А помещика изловили, вымыли, постригли ему ногти, но он так ничего и не понял и ничему не научился, как и все правители, разоряющие крестьянство, обирающие тружеников и не понимающие, что это может обернуться крахом для них самих. Значение сатирических сказок в том, что в небольшом по объему произведении писатель смог соединить лирическое, эпическое и сатирическое начала и предельно остро выразить свою точку зрения на пороки класса власть имущих и на важнейшую проблему эпохи - проблему судьбы русского народа. В России каждый писатель воистину и резко индивидуален Каждый из великих писателей национальной литературы занимает в ней свое особое, только ему принадлежащее место.

Главное своеобразие М. Е. Салтыкова-Щедрина в русской литературе заключается в том, что он был и остается в ней крупнейшим представителем социальной критики и обличения. Островский называл Щедрина «пророком» и ощущал в нем «страшную поэтическую силу».

Салтыков-Щедрин выбрал, как мне кажется, самый сложный жанр литературы - сатиру. Ведь сатира - это вид комического, наиболее беспощадно высмеивающий действительность и, в отличие от юмора, не дающий шанса на исправление. Писатель обладал даром чутко улавливать самые острые конфликты, назревающие в России, и выставлять их напоказ перед всем русским обществом в своих произведениях. Труден и тернист был творческий путь сатирика.

С ранних лет вошли в его душу жизненные противоречия, из которых впоследствии и выросло могучее дерево щедринской сатиры. И я думаю, что пушкинские строки «сатиры смелый властелин», сказанные в «Евгении Онегине» о Фонвизине, можно смело переадресовать Салтыкову-Щедрину. Наиболее пристально Щедрин исследовал политическую жизнь России: взаимоотношения между различными классами, угнетение крестьянства высшими слоями общества. Беззаконие царской администрации, ее расправы, чинимые над народом, прекрасно отражены в романе «История одного города».

В нем Салтыков-Щедрин предсказал гибель русского самодержавия, ощутимо передал нарастание народного гнева: «Север потемнел и покрылся тучами; из этих туч нечто неслось на город: не то ливень, не то смерч». Неизбежное падение царского режима, процесс разрушения не только политических, но и моральных его устоев наглядно изображены в романе «Господа Головлевы». Здесь мы видим историю трех поколений дворян Головлевых, а также яркую картину разложения и вырождения целого дворянского сословия.

В образе Иудушки Головлева воплощены все язвы и пороки как семьи, так и всего класса собственников. Особенно меня поражает речь Иудушки-человеконенавистника и блудо-слова. Вся она состоит из вздохов, лицемерных обращений к богу, беспрерывных повторений: «Ан бог-то - вот он-он.

И там, и тут, и вот с нами, покуда мы с тобой говорим - везде он! И все он видит, все слышит, только делает вид, будто не замечает». Пустословие и лицемерие помогали ему скрывать истинную сущность его натуры - стремление «вымучить, разорить, обездолить, пососать кровь».

Имя Иудушки сделалось нарицательным для всякого эксплуататора, тунеядца. Силой своего таланта Салтыков-Щедрин создал яркий, типический, незабываемый образ, беспощадно изобличающий политическое , алчность, ханжество. Мне кажется, что здесь уместно привести слова Михайловского, сказавшего о «Господах Головлевых», что это «критическая энциклопедия ».

Писатель проявил себя во многих жанрах литературы. Из-под его пера вышли романы, хроники, повести, рассказы, очерки, пьесы. Но наиболее ярко художественный талант Салтыкова-Щедрина выражен в его знаменитых «Сказках».

Сам писатель определил их так: «Сказки для детей изрядного возраста». Они сочетают в себе элементы фольклора и авторской литературы: сказки и басни. В них наиболее полно отражены жизненный опыт и мудрость сатирика. Несмотря на злободневные политические мотивы, сказки все равно сохраняют все обаяние народного творчества: «В некотором царстве Богатырь родился.

Баба-Яга его родила, вспоила, вскормила…» («Богатырь»). Многие сказки Салтыков-Щедрин создал путем использования приема иносказания. Эту свою манеру письма автор назвал эзоповским языком по имени древнегреческого баснописца Эзопа, который в давние времена пользовался таким же приемом в своих баснях.

Эзопов язык был одним из средств защиты щедринских произведений от терзавшей их царской цензуры. В некоторых сказках сатирика персонажами являются животные. Их образы наделены уже готовыми характерами: волк жаден и зол, медведь простоват, лиса коварна, заяц труслив и хвастлив, а осел беспросветно глуп.

Например, в сказке «Самоотверженный заяц» волк наслаждается положением властителя, деспота: «…Вот тебе [заяц] мое решение: приговариваю я тебя к лишению живота посредством растерзания… А может быть…

Щедринский заяц не просто труслив и беспомощен, он малодушен, он заранее отказывается от сопротивления, облегчая волку решение «продовольственной проблемы». И здесь авторская ирония переходит в едкий сарказм, в глубокое презрение к психологии раба. Вообще, все сказки Салтыкова-Щедрина условно можно разделить на три основные группы: сказки, бичующие самодержавие и эксплуататорские классы; сказки, разоблачающие трусость современной писателю либеральной интеллигенции и конечно же сказки о народе.

Писатель высмеивает глупость и никчемность генералов, вкладывая в уста одного из них такие слова: «Кто бы мог думать, ваше превосходительство, что человеческая пища в первоначальном виде летает, плавает и на деревьях растет?» Генералов спасает от смерти мужик, которого они заставляют работать на себя. Мужик - «громаднейший мужчина» - значительно сильнее и умнее генералов.

Однако он, вследствие рабской покорности, привычки, беспрекословно подчиняется генералам и выполняет все их требования. Он заботится только о том, «как бы ему своих генералов порадовать за то, что они его, тунеядца, жаловали и мужицким его трудом не гнушалися». Покорность мужика доходит до того, что он сам свил веревку, которой генералы привязали его к дереву, «чтоб не убег».

Беспримерная сатира на русскую либеральную интеллигенцию развернута у Салтыкова-Щедрина в сказках о рыбах и зайцах. Такова сказка «Премудрый пискарь». В образе «пис-каря» сатирик показал жалкого обывателя, смыслом жизни которого стала идея самосохранения. Щедрин показал, как скучна и бесполезна жизнь людей, которые общественной борьбе предпочитают свои мелкие личные интересы.

Вся биография таких людей сводится к одной фразе: «Жил - дрожал, и умирал - дрожал». К сказкам о народе примыкает «Коняга». Название сказки говорит само за себя.

Загнанная крестьянская кляча - символ народной жизни. «Нет конца работе! Работой исчерпывается весь смысл его существования: для нее он зачат и рожден…». В сказке ставится вопрос: «Где же выход?

» И дается ответ: «Выход в самом Коняге». На мой взгляд, в сказках о народе щедринские ирония и сарказм сменяются жалостью и горечью. Язык писателя глубоко народен, близок к русскому фольклору.

В сказках Щедрин широко использует пословицы, поговорки, присказки: «Двум – смертям не бывать, одной не миновать», «Моя изба с краю», «Жили-были…», «В некотором царстве, в некотором государстве…». «Сказки» Салтыкова-Щедрина будили политическое сознание народа, звали к борьбе, к протесту. Несмотря на то что с тех пор, как сатирик написал свои знаменитые произведения, прошло много лет, все они актуальны и сейчас.

К сожалению, общество не избавилось от пороков, которые обличал писатель в своем творчестве. Не случайно многие драматурги нашего времени обращаются к его произведениям, чтобы показать несовершенство современного общества. Ведь та бюрократическая сисГДЗ, которую бичевал Салтыков-Щедрин, по-моему, не только не изжила себя, но и процветает.

А разве мало сегодня иудушек, которые за свое материальное благополучие готовы продать даже родную мать? Очень злободневна для современности и ГДЗ интеллигентов-обывателей, которые сидят в своих квартирах, как в норах, и дальше собственной двери ничего не хотят видеть. Сатира Щедрина - особое явление в русской литературе. Его индивидуальность заключается в том, что он ставит перед собой принципиальную творческую задачу: выследить, разоблачить и уничтожить.

Если юмор в творчестве Н. В. Гоголя, как писал В.

Г. , «…спокойный в своем негодовании, добродушный в своем лукавстве», то в творчестве Щедрина он «…грозный и открытый, желчный, ядовитый, беспощадный».

И. С. писал: «Я видел, как слушатели корчились от смеха при чтении некоторых очерков Салтыкова. Было что-то страшное в этом смехе.

Публика смеясь в то же время чувствовала, как бич хлещет ее самое». Литературное наследство писателя принадлежит не только прошлому, но и настоящему, и будущему. Щедрина надо знать и читать! Он вводит понимание социальных глубин и закономерностей жизни, высоко возносит духовность человека и нравственно очищает его.

Я думаю, что творчество М. Е. Салтыкова-Щедрина своей актуальностью близко каждому современному человеку.

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин родился в семье богатых помещиков (по отцу принадлежал к дворянскому роду, а по матери - к купеческому). С детских лет он стал свидетелем страшных картин крепостнического произвола, что оказало определяющее влияние на формирование его взглядов.

Первые пробы пера относятся к началу 40-х гг., когда Салтыков учился в Царскосельском лицее. В марте 1841 г. в журнале “Библиотека для чтения” было опубликовано его стихотворение “Лира”. Первые поэтические произведения носили ученический характер. После окончания лицея Салтыков стал в качестве рецензента сотрудничать с журналом “Современник” (редактором которого был H.A. Некрасов). В ноябре 1847 г. в журнале “Отечественные записки” он впервые опубликовал повесть “Противоречия” (за подписью М. Непанов). Позднее появилась повесть “Запутанное дело”, подписанная М.С. и напечатанная в “Отечественных записках”. Но тут писателя постигла неудача: цензурный комитет признал повесть предосудительным произведением.

Будучи воспитанным на идеях революционно-демократического крыла русских литераторов (прежде всего Белинского), Щедрин некоторое время примыкал к кружку петрашевцев (который он покинул в начале 1847 г.). Идейная направленность произведений молодого писателя не могла не вызвать пристального интереса официальных властей. Решение цензурного комитета привлекло к Салтыкову внимание Николая I, указавшего князю А.И. Чернышеву на недопустимость службы в военном министерстве чиновника, распространяющего “вредные” идеи. Писатель был арестован и в апреле 1848 г. отправлен на службу в Вятку под особый надзор начальника губернии. С этого момента путь Щедрина стал достаточно тернистым. И хотя за время пребывания в Вятке Салтыков поднимается по служебной лестнице (от чиновника губернского правления до советника Вятского губернского правления), обвинение в неблагонадежности надолго ограничило свободу писателя.

В 1855 г. после смерти Николая I и вмешательства в судьбу Салтыкова генерал-адъютанта П.П. Ланского (двоюродного брата нового министра внутренних дел С.С. Ланского и мужа вдовы A.C. Пушкина Натальи Николаевны) его освобождают из-под надзора и разрешают “проживать и служить, где пожелает”. В 1856 г. писатель возвращается в Петербург. В августе того же года он начинает публикацию “Губернских очерков” под псевдонимом Н. Щедрин. Антикрепостническая направленность цикла привлекла к нему большое внимание прогрессивной части русской интеллигенции. Писателю прочили славу будущего Гоголя. В 1858 г. Салтыкова назначают вице-губернатором в Рязань, в 1860-м - вице-губернатором в Тверь. В этот период он издает циклы “Невинные рассказы” (1857-1863), “Сатиры в прозе” (1859- 1862). В конце 1862 г. писатель переезжает в Петербург, затем в имение Витенево под Москву. Осенью 1864 г. он был назначен председателем пензенской Казенной палаты. В 1863-1864 гг. Салтыков-Щедрин опубликовал в “Современнике” 68 произведений, были напечатаны первые рассказы из цикла “Помпадуры и помпадурши”.

В 1865 г. писатель временно отошел от литературной деятельности, в конце 1866 г. он был назначен управляющим Казенной палатой в Туле, а осенью 1867 г. - в Рязани. Летом 1868 г. Салтыков-Щедрин окончательно расстается с государственной службой и выходит в отставку.

С 1868 г. начинается новый этап в творчестве Щедрина. В это время появляются циклы “Письма о провинции” и “Признаки времени” (оба - 1868), “Господа ташкентцы” (1869-1872), в полном объеме публикуются “Помпадуры и помпадурши” (1863-1874), “Дневник провинциала в Петербурге” (1872-1873), “Благонамеренные речи” (1872-1876), “Господа Головлевы” (1875-1880), “Современная идиллия” (1877-1883) и рад других произведений.

Щедрин создает сатирическую картину жизни русского общества, осмеивает его пороки, выявляет типические черты бюрократии, особенности психологии консерваторов и реакционеров.

В конце 60-х - начале 70-х окончательно формируется зрелая творческая манера Щедрина, его “эзоповский язык”, помогающий писателю с демократическими взглядами на перспективы развития общества не только избегать препоны цензуры, но и более рельефно и убедительно изображать отдельные стороны жизни и характеры его героев.

Одним из наиболее крупных произведений в творчестве Щедрина стала книга “История одного города” (1869-1870), которая выявила не только особенности общественно-политической позиции писателя-сатирика, но и новаторские черты его художественной манеры (поиск новых форм сатирической типизации и новых средств выражения авторской позиции, использование фантастики, гиперболы, гротеска и т.п.), которые нашли отражение позднее в цикле “Сказки” (1869-1886).

В конце творческого пути Щедрин пишет цикл “Мелочи жизни” (1886-1887) и книгу “Пошехонская старина” (1887-1889), в которой подводит итог жизненным наблюдениям и показывает не только причины нравственного оскудения провинциального дворянства (как в “Господах Голавлевых”), но и социально-психологические типы крестьян.

Критика нередко писала о том, что Щедрин, продолжая традиции своих предшественников, создал сатирическую энциклопедию русской жизни. Не только художественное новаторство Щедрина, но и общественное звучание его произведений навсегда оставили его имя на страницах истории русской литературы.

Творчество Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина многообразно. Он писал романы, драмы, хроники, очерки, обозрения, рассказы, статьи, рецензии и особое место в его творчестве занимают сказки. Покусаев Е.И., Прозоров М.Е Салтыков-Щедрин. Биография. Пособие для учащихся. Издательство «Просвещение», 1969. C. 24.

«Сказка,-- писал Гоголь,-- может быть созданием высоким, когда служит аллегорическою одеждой, облекающей высокую духовную истину, когда обнаруживает ощутительно и видимо даже простолюдину дело, доступное только мудрецу» Цитиров. по Хрест. литературоведческих материалов Русская литература XIX века В.Н Азбукин, В.Н Коновалов М.,1984. С 283.. Таковы именно щедринские сказки, высокое идейное содержание которых выражено в ярких и общедоступных художественных формах.

Форма сказки всегда привлекала Салтыкова-Щедрина. В 1869 Щедрин опубликовал на страницах «Отечественных записок» три сказки: «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил», «Пропала совесть», «Дикий помещик», включенные им в цикл «Для детей», который в итоге остался незаконченным. В 1880 появилась сказка «Игрушечного дела людишки», которая, по неосуществленному замыслу писателя, должна была открывать сатирическое обозрение, изображавшее людей- кукол. После небольшого перерыва в 1883 увидели свет сказки «Премудрый пискарь», «Самоотверженный заяц» и «Бедный волк», которые сначала были напечатаны в Женеве в разных номерах газеты «Общее дело» под редакционной рубрикой «Сказки для детей изрядного возраста» (имя автора не упоминалось). В 1884 они появились в России на страницах «Отечественных записок» под общим заглавием «Сказки» и с подписью Н. Щедрин. С 1883 по 1886 было написано 28 сказок. Однако в полном объеме при жизни Щедрина цикл не был опубликован в силу запрета цензуры. Так, например, сказка «Медведь на воеводстве», будучи напечатанной в Женеве дважды (1884 и 1886), в России была издана лишь в 1906, а сказка «Богатырь» вообще стала известна лишь в 1922. Теория литературы: Учебник/ В.Е. Хализев. - 3-е изд.,испр.и доп. - М.: Высш. Шк.,2002. С. 138. В них нашли отражения основные сатирические темы, в них сплетается фантастическое и реальное, комическое сочетается с трагическим, в них широко используется гротеск, проявляется удивительное искусство эзопова языка. Щедрин объединил 23 текста (и еще девять добавлены в советских изданиях). Проблема целостности «Сказок» усложнена тем, что при жизни Салтыкова-Щедрина цикл ни разу не был опубликован в полном составе с соблюдением авторской композиции. В. Базанова. Сказки М.Е. Салтыкова - Щедрина. - М., 1966

Сказка- повествовательное, обычно народно-поэтическое произведение о вымышленных лицах и событиях, преимущественно с участием волшебных, фантастических сил. Ожегов С.И. Словарь русского языка. / под редакцией Шведовой 18 издание. М.: Русский язык, 1999. C. 720. Один из эпических жанров литературы, для которого характерен глубокий подтекст. Именно поэтому к данному жанру обратился Салтыков-Щедрин. Его сказки -- это отдельный, самостоятельный этап его творчества, в котором уложилось всё то, что писатель накапливал на протяжении четырех десятилетий своего творческого пути. Сам он адресует свои сказки, взрослым людям. И к ним автор обращается довольно сурово, умно, высмеивая людские недостатки и пороки.

Писатель впервые наполнил сказку острым общественным смыслом, заставил ее раскрывать драмы и комедии человеческой жизни. В качестве причин его интереса к этому жанру исследователи (А.С Бушмин, В. Я Кирпотин, С. А. Макашин) М.Е. Салтыков - Щедрин в русской критике. - М., 1959. C. 89. называли:

  • -условия цензуры;
  • -воздействие на писателя фольклорной и литературной традиции;
  • -появление нового читателя, представлявшего демократические слои русского общества;
  • -популярность сказки как излюбленного жанра пропагандистской литературы наряду с песней (вспомните агитационные песни поэтов-декабристов А. Бестужева и К. Рылеева);
  • -органическая близость сказки художественному методу Салтыкова-Щедрина.

Безусловно, каждый из этих факторов сыграл свою роль в появления щедринского цикла сказок. Но для нас наиболее важно остановиться на последней из названных причин. С народной сказкой, по мнению многих исследователей, сказку Щедрина объединяют сказочный сюжет, использование наиболее традиционных сказочных приемов Горячкина М.С., Сатира Салтыкова-Щедрина. Изд. 2-е, испр. и доп. М.: Просвещение, 1976. C. 49. (о них пойдет речь при анализе художественных особенностей сказок).

Сказки, отразили особенности идейно-художественных исканий Щедрина. Можно условно выделить 4 основных тематических «блока» Русская литература XIX-XX веков: В двух томах. Т. 1: Русская литература XIX века: Учебное пособие для поступающих в вузы. -- М.: Изд-во Моск. ун-та. 2001. C. 114.:

  • 1. Тема власти: ее антинародного характера («Медведь на воеводстве»), псевдо-просветительской деятельности самодержавия («Орел-меценат»), взаимоотношении власти и народа («Богатырь», «Дикий помещик», «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил»),
  • 2. Тема народа: его трудолюбия и тяжелого положения («Коняга»), покорности («Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил». «Коняга»), стихийности протеста («Медведь на воеводстве»), вечно живущего в народе стремления к правдоискательству («Ворон-челобитчик»),
  • 3. Тема интеллигенции: осуждение ее стремления приспособиться к любым формам тоталитарной власти («Вяленая вобла», «Либерал»), осмеяние разных форм подчинения насилию («Не могу, волк не велел» в сказке «Самоотверженный заяц». «Жил-дрожал, и умирал-дрожал» в сказке «Премудрый пискарь»), критического отношения к прекраснодушным мечтателям («Карась-идеалист»),
  • 4. Нравственно-этические темы («Пропала совесть», «Добродетели и пороки»).

Эта классификация носит общий характер, в ней упоминаются лишь некоторые сказки. Не следует забывать, что в одной сказке могут рассматриваться сразу несколько тем. Например, в сказке «Дикий помещик» раскрываются темы взаимоотношения власти и народа, его покорности, стихийности его протеста и т.п.

Главную роль в щедринских сказках играет язык. Язык - основное средство художественного изображения жизни в литературе. Слова в языке литературного произведения выполняют функцию образного раскрытия идейного содержания произведения и авторской оценки.

Салтыков-Щедрин заботился о доходчивости и понятности своих произведений и помимо иносказаний (эзопова языка и уподобления) использует народное остроумие - разговорную речь или просторечие.

Просторечие - слова, выражения, обороты, формы словоизменения, не входящие в норму литературной речи. Часто допускаются в литературных произведениях и разговорной речи для создания определённого колорита. Ахманова О.С. Словарь лингвистических терминов. М.: Советская энциклопедия, 1966. C. 613.

Аудитория у щедринской сказки, безусловно, более массовая, чем у многих других его произведений, но характер этой массовости совершенно особенный, непостоянный, изменчивый в пределах всего сказочного цикла. То предполагаемая автором читательская аудитория заметно расширяется, свободно и непринужденно включая в свой вероятный состав крестьян, отходников, мастеровых, то она, в подавляющем большинстве случаев прямо указывают на читателя-интеллигента, на горожанина, имеющего возможность и привычку следить ежедневно за газетами, различать их, живущего в курсе последних политических новостей.

Из всего выше сказанного можно сделать выводы, что именно художественная форма «Сказок» и является их основным достоинством. Конечно, литература всегда была общественной трибуной, но очень редко произведение, затрагивающее только социальные проблемы, остается в истории литературного развития. «Сказки» Щедрина благодаря удивительному и сложному художественному миру, действительно художественному своеобразию до сих пор входят в обязательный круг чтения всех образованных людей.

Салтыков-Щедрин принадлежит к числу тех великих писателей, творчество которых отличается высокой идейностью, народностью, реализмом, художественным совершенством.

Наряду с другими классиками русской литературы он превосходно владел мастерством изображения быта и психологии людей, социальных и нравственных явлений общественной жизни. Но он, как и каждый из его выдающихся литературных современников — Некрасов, Тургенев, Гончаров, Достоевский, Толстой, — был по-своему оригинален, социально-политическая сатира стала его призванием, и в эту область он внес свой неповторимый вклад.

Произведения Салтыкова-Щедрина, как бы они ни были разнообразны в проблемно-тематическом и жанровом отношениях, составляют единый художественный мир, отмеченный печатью яркой творческой индивидуальности писателя.

Своеобразие Щедрина-художника наиболее наглядно проявляется прежде всего в таких особенностях его сатирической поэтики, как искусство применения юмора, гиперболы, гротеска, фантастики, иносказания для реалистического воспроизведения действительности и ее оценки с прогрессивных общественных позиций.

Смех — основное оружие сатиры. «Это оружие очень сильное, — говорил Щедрин, — ибо ничто так не обескураживает порока, как сознание, что он угадан и что по поводу его уже раздался смех». Этим оружием боролись с социальными и нравственными пороками общества Фонвизин в «Недоросле», Крылов в баснях, Грибоедов в «Горе от ума», Гоголь в «Мертвых душах» и «Ревизоре». Щедрин развивал их традицию. По его собственному признанию, юмор всегда составлял его главную силу.

Щедрин — самый яркий продолжатель гоголевской традиции сатирического смеха. Гоголь и Щедрин обладали неистощимым остроумием в изобличении общественных пороков. И вместе с тем есть большая разница в идейных мотивах и формах художественного проявления юмора у этих двух крупнейших русских сатириков.

Белинский, характеризуя юмор Гоголя как юмор «спокойный, спокойный в самом своем негодовании, добродушный в самом своем лукавстве», в то же время говорил, что бывает еще другой юмор, «грозный и открытый», «желчный, ядовитый, беспощадный». Таков именно юмор Щедрина.

Отмечая в горьком и резком смехе Щедрина «нечто свифтовское», Тургенев писал: «Я видел, как слушатели корчились от смеха при чтении некоторых очерков Салтыкова.

Было что-то почти страшное в этом смехе, потому что публика, смеясь, в то же время чувствовала, как бич хлещет ее самое». По определению М. Горького, смех Щедрина — «это не смех Гоголя, а нечто гораздо более оглушительно-правдивое, более глубокое и могучее». Если к гоголевскому юмору приложима формула «смех сквозь слезы», то более соответствующей щедринскому юмору будет формула «смех сквозь презрение и негодование».

В характере щедринского юмора сказались, конечно, и свойства личной биографии и дарования писателя, но прежде всего — новые общественные условия и новые идеи, верным представителем которых он был. За годы, разделяющие сатирическую деятельность Гоголя и Щедрина, совершился крупный шаг в общественной жизни России и в развитии русской освободительной мысли.

Смех Щедрина, почерпавший свою силу в росте демократического движения и в идеалах демократии и социализма, глубже проникал в источник социального зла, нежели смех Гоголя. Разумеется, речь идет не о художественном превосходстве Щедрина над Гоголем, а о том, что по сравнению со своим великим предшественником Щедрин как сатирик ушел дальше, движимый временем и идеями. Что же касается собственно гоголевской творческой силы, то Щедрин признавал за нею значение высшего образца.

Если Гоголь видел в сатирическом смехе средство нравственного исправления людей, то Щедрин, не чуждаясь этих намерений, считал главным назначением смеха возбуждение чувства негодования и активного протеста против социального неравенства и политического деспотизма. Щедринский смех отличался от гоголевского прежде всего своим, так сказать, политическим прицелом.

Сатирический смех в щедринской концепции призван быть не целителем, а могильщиком устаревшего социального организма, призван накладывать последнее позорное клеймо на те явления, которые закончили свой цикл развития и признаны на суде истории несостоятельными.

В смехе Щедрина, преимущественно грозном и негодующем, не исключены и другие эмоциональные тона и оттенки, обусловленные разнообразием идейных замыслов, объектов изображения и сменяющихся душевных настроений сатирика. «Сказки», где представлены картины жизни всех социальных слоев общества, могут служить как бы хрестоматией образцов щедринского юмора во всем богатстве его художественного проявления.

Салтыков-Щедрин был великим мастером иронии — тонкой, скрытой насмешки, облеченной в форму похвалы, лести, притворной солидарности с противником. В этой ядовитейшей разновидности юмора Щедрина превосходил в русской литературе только один Гоголь. В «Сказках» щедринская ирония блещет всеми красками.

Сатирик то восхищается преумным здравомысленным зайцем, который «так здраво рассуждал, что и ослу в пору», то вдруг вместе с генералами возмущается поведением тунеядца-мужика, который спал «и самым нахальным образом уклонялся от работы», то будто бы соглашается с необходимостью приезда медведя-усмирителя в лесную трущобу, потому что «такая в ту пору вольница между лесными мужиками шла, что всякий по-своему норовил. Звери — рыскали, птицы — летали, насекомые — ползали, а в ногу никто маршировать не хотел».

Издевательски высмеивая носителей социального зла, сатирик возбуждал к ним в обществе чувство активной ненависти, воодушевлял народную массу на борьбу с ними, поднимал ее настроение и веру в свои силы, учил ее пониманию своей роли в жизни. По верному определению А. В. Луначарского, Щедрин — «мастер такого смеха, смеясь которым, человек становится мудрым».

Для произведений Салтыкова-Щедрина характерно широкое применение приемов гиперболы, гротеска, фантастики, посредством которых писатель резко обнажал сущность отрицаемых явлений общественной жизни и казнил их оружием смеха.

Разоблачая те или иные черты социальных типов, сатирик очень часто находил для них какой-либо эквивалент в мире, стоящем за пределами человеческой природы, создавал поэтические аллегории, в которых место людей занимали куклы и звери, выполнявшие роль сатирической пародии.

Такая фантастика нашла свое блистательное применение в сказках, где вся табель о рангах остроумно замещена разными представителями фауны. Фантастическая костюмировка в одно и то же время и ярко оттеняет отрицательные черты типов, и выставляет их в смешном виде. Человек, действия которого приравнены к действиям низшего организма или примитивного механизма, вызывает смех.

Гипербола, гротеск, фантастика, являвшиеся эффективными приемами изображения и осмеяния социального зла, попутно выполняли также свою роль и в сложной системе художественных средств, применявшихся сатириком в борьбе с цензурой.

Передовая русская литература жестоко преследовалась самодержавием. В борьбе с цензурными гонениями писатели прибегали к обманным средствам. «С одной стороны, — говорит Щедрин, — появились аллегории, с другой — искусство понимать эти аллегории, искусство читать между строками. Создалась особенная рабская манера писать, которая может быть названа Езоповскою, — манера, обнаруживавшая замечательную изворотливость в изобретении оговорок, недомолвок, иносказаний и прочих обманных средств».

Салтыков-Щедрин, до конца дней своих остававшийся на боевом посту политического сатирика, довел эзоповскую манеру до высшего совершенства и стал самым ярким ее представителем в русской литературе. Действуя под гнетом цензуры, вынужденный постоянно преодолевать трудные барьеры, сатирик не отступал от своих демократических убеждений, а боролся с препятствиями художественными средствами.

Он выработал целую систему иносказательных приемов, наименований, выражений, образов, эпитетов, метафор, которые позволяли ему одерживать идейную победу над врагом. Так, например, в эзоповском языке Щедрина порядок вещей обозначает произвол самодержавия, сердцевед — шпиона, фюить — внезапную административную ссылку в отдаленные места. Продажных литераторов-приспособленцев сатирик именовал пенкоснимателями, а их газетам присвоил названия: «Пенкоснимательница», «Чего изволите?», «Помои», «Нюхайте на здоровье».

Русскую действительность своего времени Щедрин нередко изображал в форме повествования о прошлом (яркий образец — «История одного города») или о зарубежных странах.

В «Сказках» эти иносказательные приемы нашли широкое применение, видоизменяясь соответственно жанру. Иногда сказка начинается указанием, что речь будет идти о старом времени, хотя весь смысл дальнейшею повествования относится к современности.

Например: «Нынче этого нет, а было такое время...» («Праздный разговор»); «В старые годы, при царе Горохе это было...» («Дурак»). Для умышленного отнесения изображаемых событий к не определенным странам и временам сатирик удачно использовал традиционные зачины народных сказок: «...В некотором царстве, в некотором государстве жил-был помещик...» («Дикий помещик»); «В некоторой стране жил-был либерал...» («Либерал»).

Иносказания в сатире Щедрина предназначены не только для обмана цензуры. Они являются эффективным средством сатирического изображения жизни, позволяющим подойти к предмету с неожиданной стороны и остроумно осветить его. Для сатиры это особенно важно, она тем успешнее достигает своей цели, чем неожиданнее ее нападение на противника и чем остроумнее очерчены его комические черты.

Образ медведя Топтыгина, обозначающий губернатора, избран, конечно, не без цензурных соображений, вместе с тем найденныйпсевдоним имел все достоинства меткой, остроумной художественной метафоры, которая усиливала сатирическое нападение на правящую касту самодержавия. Этот пример может служить яркой иллюстрацией к признанию сатирика, что иногда благодаря обязательности эзоповской манеры ему удавалось отыскивать такие черты и краски, которые более врезаются в память читателя.

Салтыков-Щедрин сумел подчинить приемы письма, навязанные ему цензурными обстоятельствами, требованиям художественной изобразительности. Конечно, царская цензура распознавала замаскированные замыслы сатирика, но нередко не имела возможности предъявить ему формальное обвинение.

Эзоповский язык, помогая Щедрину ускользать от когтей царских цензоров и позволяя порой представлять явления жизни в живописном и остроумном виде, имел вместе с тем и свою отрицательную сторону. Он не всегда был понятен широкому кругу читателей.

Поэтому сатирик, совершенствуя свою иносказательную манеру, все больше стремился сблизить ее с традициями народнопоэтического творчества. В своих сказках он достиг такой формы, которая оказывалась наименее уловимой для цензуры и в то же время отличалась высоким художественным совершенством и доступностью. Это была победа гения, обладавшего даром неистощимой изобретательности в области искусства слова.

История русской литературы: в 4 томах / Под редакцией Н.И. Пруцкова и других - Л., 1980-1983 гг.