Символические образы и мотивы. Символические образы и их смысл в поэме Блока “Двенадцать”



Добавить свою цену в базу

Комментарий

Первые христианские символические изображения появляются в живописи римских катакомб и относятся к периоду гонений на христиан в Римской империи. В этот период символы носили характер тайнописи, позволяющей единоверцам узнать друг друга, но смысл символов уже отражает формировавшееся христианское богословие. Протопресвитер Александр Шмеман отмечает:

Ранняя Церковь не знала иконы в её современном догматическом значении. Начало христианского искусства – живопись катакомб – носит символический характер (…) Оно склонно изображать не столько божество, сколько функцию божества.

Активное использование в древней Церкви различных символов, а не иконописных образов Л. А. Успенский связывает с тем, что «для того, чтобы понемногу подготовить людей к воистину непостижимой тайне Боговоплощения, Церковь сначала обращалась к ним на языке, более для них приемлемом, чем прямой образ». Также символические образы, по его мнению, использовались как способ сокрытия от оглашенных до времени их крещения христианских таинств.

Так Кирилл Иерусалимский писал: «слышать благовествование всем позволено, но слава благовествования предоставлена одним искренним Служителям Христовым. Тем, которые не могли слушать, Господь говорил в притчах, а ученикам наедине изъяснял притчи». К древнейшим катакомбным изображениям относятся сцены «Поклонения волхвов» (сохранилось около 12 фресок с этим сюжетом), которые датируются II веком. Также ко II веку относится появление в катакомбах изображений акронима ΙΧΘΥΣ или символизирующий его рыбы.

Среди прочих символов катакомбной живописи выделяются:

  • якорь – образ надежды (якорь является опорой корабля в море, надежда выступает опорой души в христианстве). Данный образ присутствует уже в Послании к Евреям апостола Павла (Евр. 6:18-20);
  • голубь – символ Святого Духа; · феникс – символ воскресения;
  • орёл – символ юности («обновится яко орля юность твоя» (Пс. 102:5));
  • павлин – символ бессмертия (по мнению древних его тело не подвергалось разложению);
  • петух – символ воскресения (крик петуха пробуждает от сна, а пробуждение по мнению христиан должно напоминать верующим о Страшном суде и всеобщем воскресении мёртвых);
  • агнец – символ Иисуса Христа;
  • лев – символ силы и могущества;
  • оливковая ветвь – символ вечного мира;
  • лилия – символ чистоты (распространено из-за влияния апокрифических историй о вручении архангелом Гавриилом Деве Марии при Благовещения цветка лилии);
  • виноградная лоза и корзина с хлебом – символы евхаристии.

Характеристика 35 главных символов и знаков христианства

1. Хи Ро – один из самых ранних крестообразных символов христиан. Он образован наложением двух первых букв греческого варианта слова Христос: Хи=Х и Ро=Р. Хотя технически Хи Ро не является крестом, он ассоциируется с распятием Христа и символизирует его статус Господа. Считается, что первым использовал Хи Ро в начале IV в. н.э. император Константин, украсив им лабарум, военный штандарт. Как отмечает христианский апологет IV века Лактанций, в канун битвы у Мильвийского моста в 312 г. н.э. Константину явился Господь и приказал нанести изображение Хи Ро на щиты воинов. После победы Константина в битве у Мильвийского моста Хи Ро стал официальной эмблемой империи. Археологи нашли доказательство того, что Хи Ро был изображен на шлеме и щите Константина, равно как и его солдат. На монетах и медальонах, которые чеканили в эпоху правления Константина, также был высечен Хи Ро. К 350 г. н.э. изображения стали появляться на христианских саркофагах и фресках.

2. Агнец : символ Христа как пасхального жертвенного агнца, а также символ для христиан, напоминавший им о том, что Христос – наш пастырь, и Петр велел кормить его овцу. Агнец также служит знаком Святой Агнессы (ее день отмечается 21 января), мученицы раннего христианства.

3. Крестильный крест: состоит из греческого креста с греческой буквой «Х» — начальной буквой слова Христос, символизирующего возрождение, и поэтому он ассоциируется с обрядом Крещения.

4. Крест Петра: когда Петр был приговорен к мученической смерти, он попросил распять его вниз головой из уважения к Христу. Так, перевернутый латинский крест стал его символом. Кроме того, он служит символом папства. К сожалению, этот крест используется также сатанистами, цель которых – «переворот» христианства (см., например, их «Черную мессу»), в том числе латинского креста.

5. Ихтус (их-тус) или ихтис по-гречески значит «рыба». Греческие буквы, которыми писалось слово: йота, хи, тета, ипсилон и сигма. В английском переводе это IXOYE. Пять названных греческих букв – это первые буквы слов Iesous Christos, Theou Uios, Soter, что значит «Иисус Христос, сын божий, Спаситель». Этот символ использовался преимущественно среди ранних христиан в I-II вв. н.э. Символ был завезен из Александрии (Египет), которая в то время была многолюдным морским портом. Товары шли из этого порта по всей Европе. Вот почему символ ихтис первыми стали использовать моряки для обозначения близкого им бога.

6. Роза : Святая Дева, Матерь божья, символ мученичества, тайны исповеди. Пять роз, объединенных вместе, обозначают пять ран Христа.

7. Иерусалимский крест : также известен как Крест крестоносцев, он состоит из пяти греческих крестов, которые символизируют: a) пять ран Христа; б) 4 Евангелие и 4 стороны света (4 креста поменьше) и самого Христа (большой крест). Крест был общим символом во время войн с исламскими агрессорами.

8. Латинский крест , также известный как протестантский крест и западный крест. Латинский крест (crux ordinaria) служит символом христианства, несмотря на то, что он задолго до основания христианской церкви он являлся символов язычников. Он был создан в Китае и Африке. Его изображения встречаются на скандинавских изваяниях Бронзового века, воплощающих образ бога войны и грома Тора. Крест считается магическим символом. Он приносит удачу и отгоняет зло. Одни ученые интерпретируют наскальные изображения креста как символ солнца или символ

Земли, лучи которого обозначают север, юг, восток и запад. Другие указывают на его схожесть с человеческой фигурой.

9. Голубь : символ Святого Духа, часть культа Крещения Господня и Пятидесятницы. Он также символизирует освобождение души после смерти, используется для вызова голубя Ноя, предвестник надежды.

10. Якорь: Изображения этого символа на кладбище Святой Домитиллы относят к I веку, они также встречаются в катакомбах в эпитафиях II и III веков, но особенно много их на кладбище Святой Присциллы (только здесь около 70 образцов), Святого Каликста, Coemetarium majus.Смотрите Послание к евреям 6:19.

11. Крест восьмиконечный: восьмиконечный крест еще называют православным крестом или крестом святого Лазаря. Самая маленькая перекладина обозначает титло, где было написано «Иисус Назорей, Царь Иудейский», верхний конец креста — путь в Небесное царство, который показал Христос. Семиконечный крест является вариацией православного креста, где титло прикреплена не поперек креста, а сверху.

12. Корабль: является древним христианским символом, который символизировал церковь и каждого отдельно взятого верующего. Кресты с полумесяцем, которые можно увидеть на многих церквях, как раз изображают такой корабль, где крест является парусом.

13. Голгофский крест: крест-Голгофа является монашеским (или схимническим). Он символизирует жертву Христа. Имевший в древности широкое распространение, сейчас крест-Голгофа вышивается лишь на парамане и аналаве.

14. Виноградная лоза: является евангельским образом Христа. Свое значение этот символ имеет и для Церкви: ее члены являются ветвями, а виноградные грозди — символом Причащения. В Новом Завете виноградная лоза является символом Рая.

15. IHS : еще одна популярная монограмма имени Христа. Это три буквы греческого имени Иисуса. Но с упадком Греции начали появляться другие, латинские, монограммы с именем Спасителя, часто – в сочетании с крестом.

16. Треугольник – символ Святой Троицы. Каждая из сторон олицетворяет Ипостась Бога – Отец, Сын и Святой Дух. Все стороны равны, и вместе образуют единое целое.

17. Стрелы, или луч, пронзающий сердце – аллюзия на высказывание св. Августина в «Исповеди». Три стрелы, пронзающие сердце, символизируют пророчество Симеона.

18. Череп или Адамова голова в равной степени является как символом смерти, так и символом победы над ней. Согласно Священному Преданию, прах Адама находился на Голгофе, когда распяли Христа. Кровь спасителя, омыв череп Адама, символически омыла все человечество и даровала ему шанс на спасение.

19. Орел – символ вознесения. Он является символом души, которая ищет Бога. Часто – символом новой жизни, справедливости, храбрости и веры. Также орел символизирует евангелиста Иаонна.

20. Всевидящее око – символ всезнания, всеведения и мудрости. Обычно оно изображается вписанным в треугольник – символ Троицы. Может также символизировать надежду.

21. Серафим – ангелы, наиболее близкие к Богу. Они шестикрылы и носят огненные мечи, могут иметь от одного до 16 ликов. Как символ, они означают очищающий огонь духа, божественный жар и любовь.

22. Хлеб – это отсылка к библейскому эпизоду, когда пять тысяч человек насытились пятью хлебами. Хлеб изображают в виде колосьев (снопы символизируют собрание апостолов) или в виде хлебов для причащения.

23. Добрый пастырь. Основной источник этого образа – евангельская притча, в которой Сам Христос называет Себя так (Ин 10:11-16). Собственно образ Пастыря коренится в Ветхом Завете, где нередко предводители народа израильского (Моисей – Ис 63:11, Иисус Навин – Числ 27:16-17, царь Давид в псалмах 77, 71, 23) называются пастырями, о Самом же Господе говорится — «Господь, Пастырь мой» (Пс Господе говорится — «Господь, Пастырь мой» (Пс 23:1-2). Таким образом, Христос в евангельской притче указывает на исполнение пророчества и обретение утешения народом Божьим. К тому же образ пастыря имел и имеет всем понятный смысл, так что и поныне в христианстве принято называть священников пастырями, а мирян – паствой. Христос-Пастырь изображается в виде античного пастуха, одетого в хитон, в пастушеских зашнурованных сандалиях, нередко с посохом и сосудом для молока; в руках он может держать тростниковую флейту. Сосуд для молока символизирует Причастие; жезл – власть; флейта – сладость Его учения («Никто никогда не говорил так, как этот человек» – Ин 7:46) и упования, надежды. Такова мозаика начала IV в. базилики из Аквилеи.

24. Неопалимая купина – это терновый куст, который горит, но не сгорает. В его образе Моисею явился Бог, призвав его вывести народ Израиля из Египта. Неопалимая купина также является символом Божией Матери, которой коснулся Святой Дух.

25. Лев – символ бдительности и Воскресения, и один из символов Христа. Также он является символом евангелиста Марка, и ассоциируется с могуществом и царственным достоинством Христа.

26. Телец (бык или вол) – символ евангелиста Луки. Телец означает жертвенное служение Спасителя, его Крестную жертву. Также вол считается символом всех мучеников.

27. Ангел символизирует человеческую природу Христа, его земное воплощение. Также является символом евангелиста Матфея.

28. Грааль – это сосуд, в который Иосиф Аримафейский якобы собрал кровь из ран Иисуса Христа при распятии. История этого сосуда, приобретшего чудодейственную силу, была изложена французским писателем начала XII века Кретьеном де Труа и спустя век более подробно Робертом де Вороном на основании апокрифического Евангелия от Никодима. По преданию Грааль хранится в горном замке, он наполнен священными гостиями, служащими для причастия и придающими чудесные силы. Фанатичные поиски реликвии рыцарями-крестоносцами во многом способствовали созданию легенды о Граале, обработанной и оформленной при участии многих авторов и достигшей кульминации в сказаниях о Парсифале и Галааде.

29. Нимб представляет собой блестящий кружок, который древнегреческие и римские художники, изображая богов и героев, нередко помещали над их головами, обозначая, что это высшие, неземные, сверхъестественные существа. В иконографии христианства нимб с древнейших времен стал принадлежностью изображений ипостасей Пресвятой Троицы, ангелов, Богоматери и святых; нередко он сопровождал также Агнца Божьего и фигуры животных, служащих символами четырех евангелистов. При этом для некоторых икон установились нимбы особого рода. Например, лик Бога-Отца помещался под нимбом, имевшим вначале форму

треугольника, а потом форму шестиконечной звезды, образованной двумя равносторонними треугольниками. Нимб Девы Марии всегда круглый и часто изысканно украшен. Нимбы святых или других божественных персон, как правило, круглые и без орнаментов.

30. Церковь в христианской символике церковь имеет несколько значений. Ее основное значение – Дом Бога. Она также может пониматься как Тело Христово. Иногда церковь связывают с ковчегом, и в этом смысле она означает спасение для всех ее прихожан. В живописи церковь, помещенная в руки святого, означает, что этот святой»был основателем или епископом данной церкви. Однако церковь в руках св. Иеронима и св. Григория означает не какое-то конкретное здание, но Церковь вообще, которой эти святые оказали огромную поддержку и стали ее первыми отцами.

31. Пеликан, с этой птицей связана красивая легенда, существующая в десятках несколько отличных друг от друга вариантов, но очень похожая по смыслу на идеи Евангелия: самопожертвование, обожение через причащение Тела и Крови Христовых. Пеликаны живут в прибрежных камышах у теплого Средиземного моря и часто подвергаются укусам змей. Взрослые птицы питаются ими и иммунны к их яду, а птенцы еще нет. Согласно легенде, если птенцов пеликана укусит ядовитая змея, то он расклевывает собственную грудь, чтобы причастить их кровью с необходимыми антителами и тем спасти их жизнь. Поэтому, пеликана часто изображали на священных сосудах или в местах совершения христианских богослужений.

32. Хризма – это монограмма, составленная из первых букв греческого слова «Христос» – «Помазанник». Некоторые исследователи ошибочно отождествляют этот христианский символ с двулезвийной секирой Зевса – «Лабарумом». По краям монограммы иногда помещают греческие буквы «а» и «ω». Хризму изображали на саркофагах мучеников, в мозаиках баптистериев (крестилен), на щитах воинов и даже на римских монетах – уже после эпохи гонений.

33. Лилия – символ христианской чистоты, непорочности и красоты. Первые изображения лилий, судя по Песни Песней, служили украшением еще храма Соломона. По преданию, Архангел Гавриил в день Благовещения пришел к Деве Марии с белой лилией, которая с тех пор стала символом Ее чистоты, невинности и преданности Богу. С этим же цветком христиане изображали святых, прославленных чистотой своей жизни, мучеников и мучениц.

34. Феникс представляет образ Воскресения, связанный с древней легендой о вечной птице. Феникс жил несколько веков и, когда ему приходило время умирать, прилетал в Египет и там сгорал. От птицы оставалась только кучка питательного пепла в котором, спустя некоторое время зарождалась новая жизнь. Вскоре из него восставал новый омолодившийся Феникс и улетал на поиски приключений.

35. Петух – это символ всеобщего воскресения которое ожидает всех по Втором пришествии Христовом. Подобно тому, как крик петуха пробуждает людей ото сна, трубы ангелов пробудят людей в конце времен для встречи Господа, Страшного суда и наследования новой жизни.

Цветовые символы христианства

Наиболее существенное отличие «языческого» периода цветовой символики от «христианского» заключается, прежде всего, в том, что свет и цвет окончательно перестают отождествляться с Богом, мистическими силами, а становятся их

атрибутами, качествами и знаками. Согласно христианским канонам Бог сотворил мир, в том числе и свет (цвет), но сам он не сводится к свету. Средневековые богословы (например, Аврелий Августин), восхваляя свет и цвет, как проявления божественного, тем не менее, указывают, на то, что они (цвета) могут быть и обманными (от Сатаны) и отождествление их с Богом представляет собой заблуждение и даже грех.

Белый

Только белый цвет остается незыблемым символом святости и духовности. Особенно важным являлось такое значение белого как чистота и непорочность, освобождение от грехов. В белых одеждах изображаются ангелы, святые, воскресший Христос. Белые одежды надевали новообращённые христиане. Также белый цвет – это цвет крещения, причастия, праздников Рождества Христова, Пасхи, Вознесения. В православной церкви белый используется во всех богослужениях от Пасхи до дня Троицы. Святой Дух изображается в виде белого голубя. Белая лилия символизирует чистоту, она сопровождает изображения Девы Марии. Белый не имеет в Христианстве отрицательных значений. В раннем Христианстве превалировало положительное символическое значение жёлтого, как цвета Святого духа, божественного откровения, просветления и т.д. Но позднее, жёлтый приобретает негативный смысл. В эпоху готики его начинают считать цветом измены, предательства, лживости, ревности. В церковном искусстве Каина и предателя Иуду Искариота часто изображали с жёлтыми бородами.

Золотой

Используется в христианской живописи как выражение божественного откровения. Золотое сияние воплощает вечный божественный свет. Многими золотой цвет воспринимается как сошедший с небес звёздный свет.

Красный

В Христианстве символизирует кровь Христа, пролитую ради спасение людей, а, следовательно, — и его любовь к людям. Это цвет огня веры, мученичества и страстей Господних, а также царственного торжества справедливости и победы над злом. Красный – цвет богослужений в праздник Святого Духа, Вербного Воскресения, во время Страстной недели, в дни памяти мучеников, которые пролили кровь за свою веру. Красная роза указывает на пролитую кровь и раны Христа, на чашу, принимающую «святую кровь». Поэтому она символизирует в данном контексте возрождение. Красным отмечали в календаре радостные события, посвящённые Христу, Богоматери и святым. Из церковного календаря к нам пришла традиция выделять красным цветом праздничные даты. Пасха Христова в храмах начинается в белых облачениях в знак Божественного света. Но уже Пасхальная Литургия (в некоторых храмах принято менять облачения, так что священник предстает каждый раз в ризах иного цвета) и вся седмица служатся в красных ризах. Нередко красные одежды используются до Троицы.

Синий

Это цвет небес, истины, смирения, бессмертия, целомудрия, благочестия, крещения, гармонии. Он выражал идею самопожертвования и кротости. Синий цвет как бы опосредует связь между небесным и земным, между Богом и миром. Как цвет воздуха синий цвет выражает готовность человека принять для себя присутствие и силу Бога, синий стал цветом веры, цветом верности, цветом стремления к чему-то таинственному и чудесному. Синий цвет – это цвет Девы Марии, её принято изображать в синем плаще. Мария в этом значении — Царица Небесная, покрывающая

этим плащом, защищающая и спасающая верующих (Покровский собор). В росписях храмов, посвящённых Богоматери, преобладает цвет небесной синевы. Тёмно-синий характерен для изображения одежд херувимов, которые постоянно пребывают в благоговейных размышлениях.

Зелёный

Этот цвет являлся больше «земным», означал жизнь, весну, цветение природы, юность. Это цвет Креста Христова, Грааля (по преданию, выточенного из целого изумруда). Зелёный отождествляется с великой Троицей. В этот праздник, по традиции, храмы и квартиры принято украшать букетами из зелёных веточек. Вместе с этим, зелёный имел и негативные значения — коварства, искушения, дьявольского соблазна (сатане приписывались глаза зелёного цвета).

Черный

Отношение к чёрному было, преимущественно, негативное, как цвету зла, греха, дьявола и ада, а также – смерти. В значениях чёрного, как и у первобытных народов, сохранился и даже развился аспект «ритуальной смерти», смерти для мира. Поэтому чёрный стал цветом монашества. Чёрный ворон у христиан означал беду. Но чёрный имеет не только такое трагическое значение. В иконописи в некоторых сюжетах он означает божественную тайну. Например, на чёрном фоне, означавшем непостижимую глубину Вселенной, изображали Космос – старца в короне в иконе Сошествия Святого Духа.

Фиолетовый

Он образуется смешением красного и синего (голубого). Таким образом, фиолетовый цвет объединяет в себе начало и конец светового спектра. Он символизирует сокровенные знания, тишину, духовность. В раннем христианстве фиолетовый символизировал печаль, привязанность. Этот цвет усвоен воспоминаниям о Кресте и великопостным службам, где вспоминаются страдания и Распятие Господа Иисуса Христа ради спасения людей. В качестве знамения высшей духовности в сочетании с представлением о крестном подвиге Спасителя этот цвет употреблен для архиерейской мантии, так что православный епископ как бы облекается весь в крестный подвиг Небесного Архиерея, образом и подражателем Которого епископ является в Церкви.

Коричневый и серый

Коричневый и серый были цветами простолюдинов. Их символический смысл, особенно в раннем средневековье, был, сугубо, негативным. Они означали нищету, безнадежность, убогость, мерзость и т.д. Коричневый – цвет земли, грусти. Он символизирует смирение, отказ от мирской жизни. Серый цвет (смешение белого и чёрного, добра и зла) – цвет пепла, пустоты. После античной эпохи во времена средневековья в Европе цвет снова вернул себе позиции, прежде всего, как символа мистических сил и явлений, что особенно характерно для раннего Христианства.

Символические образы и их смысл в поэме Блока Двенадцать

Символические образы и их смысл в поэме Блока “Двенадцать”

Поэму Блока “ Двенадцать ” нельзя считать произведением, посвященным исключительно Октябрьской революции, не воспринимая того, что скрыто за символами, не предавая значения тем вопросам, которые были затронуты в нем автором. Александр Александрович использовал символы для того, чтобы с их помощью предать глубокий смысл самым обычным, казалось бы, ничего не значащим сцену. Блок употреблял в своей поэме множество символов: это и имена, и числа, и цвета.
Лейтмотив поэмы возникает с первых тактов: в разрыве и противопоставлении «белого» и «черного». Два противоположных цвета, я думаю, могут означать только раскол, разделение. Черный цвет - цвет смутного, тёмного начала. Белый цвет символизирует чистоту, духовность, это цвет будущего. В поэме встречаются словосочетания: чёрное небо, чёрная злоба, белые роза. Я думаю, что «черное небо», нависшее над городом, сродни «черной злобе», скопившейся в сердцах «двенадцати». Здесь угадывается давняя обида, боль, ненависть, по отношению к «старому» миру.
Злоба, грустная злоба.
Кипит в груди
Чёрная злоба, святая злоба…
В поэме также фигурирует красный цвет. Он символизирует кровь, огонь. Блок размышляет о возможности перерождения человека в очистительном огне революции. Революция для автора - рождение гармонии из хаоса. Символично также число двенадцать. Двенадцать - число апостолов Христа, число присяжных заседателей в суде, число человек в отрядах, которые патрулировали Петроград. Главные герои поэмы немыслимы в не данной эпохи, эпохи революции. Двенадцать идущих, зачатки нового сознания, противопоставлены воплощению « старого» мира - «буржую на перекрёстке» , «барыня в каракуле», «писателю - витие». «Двенадцать» символизируют, я думаю, саму революцию стремящуюся избавиться от прошлого, идущую стремительно вперёд, уничтожая всех своих врагов.
Революционный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!
Товарищ, винтовку держи, не трусь!
Пальнём-ка пулей в Святую Русь…
«Нищий пес голодный» символизирует в поэме «старый», уходящий мир. Мы видим, что этот пёс везде преследует «двенадцатью» так же, как прежний мир преследует новый строй, революцию. Из этого можно сделать вывод, что сторонники нового времени ещё не могут избавиться от пережитков прошлого. Блок так же не дает прогнозов, каким будет будущее, хотя и осознаёт, что оно не будет радужным:
Впереди - сугроб холодный,
-Кто ещё там? Выходи!
Только нищий пёс голодный
Ковыляет позади.
-Отвяжись ты, шелудивый,
Я штыком пощекочу!
Старый мир, как пёс паршивый,
Провались - поколочу!
Образ Христа также символичен в поэме. Иисус Христос - вестник новых человеческих отношений, выразитель чистоты, святости и очистительного страдания. Для Блока его «двенадцать» - настоящие герои, так как они являются исполнителями великой миссии, совершают святое дело - революцию. Как символист и мистик, святость революции автор выражает религиозно. Подчёркивая святость революции, её очистительную силу, Блок ставит перед этими «двенадцатью» незримо идущего Христа. По мнению Блока красногвардейцы несмотря на стихийность их движения, впоследствии, перерождаются и становятся апостолами новой веры.
Так идут державным шагом -
Позади - голодный пёс,
Впереди - с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз-
Впереди - Иисус Христос.
Литературная символика способна тонко выразить симпатию героя или личный взляд на что-то важное. Блок использует её во всей полноте. Поэма «Двенадцать» полна загадок и откровений, она заставляет задуматься над каждым словом, каждым знаком, с целью правильно расшифровать его. Это произведение хорошо иллюстрирует творчество А. Блока, по праву занимающего своё место в ряду символистов.

Наряду с миметическим аспектом искусства византийские мыслители, как церковные, так и светские, уделяли немалое внимание его символическому значению, символическим образам. В этом они опирались, с одной стороны, на традиции античной аллегорезы, а с другой - на богатый опыт иудео–христианской экзегетики. Художественная практика давала многообразный материал для размышлений в этом направлении. В Византии на протяжении всей истории существовало светское аллегорическое искусство эллинистического типа. Раннехристианские изображения, как правило, имели символикоаллегорический характер, и отдельные аллегорические элементы этих изображений сохранились затем в иконографии зрелого византийского и всего православного церковного искусства. Да и само оно, особенно иконопись, развивалось в основном по пути создания отнюдь не иллюзионистических иллюстраций к Писанию, но сложных многозначных символических образов, требующих глубинного проникновения в их сокровенный смысл. Кроме того, и собственно миметические образы в Византии имели, как правило, не только буквальное, но и переносное значение.

Одной из главных форм мышления выступал в византийской культуре принцип аллегорезы. Он хорошо выражал дух времени и косвенно служил признаком высокой образованности. Аллегории употребляли в своих сочинениях и устных речах и светские и духовные лица. Для более выразительного и эффектного изложения своих мыслей писатели и историки X-XII вв. нередко прибегали к приему описания вымышленных картин с последующим толкованием их аллегорического смысла. К подобному приему обращается, например, Никита Хониат. В своей «Хронографии» он описывает аллегорическую картину, якобы запечатленную по указанию Андроника Комнина на внешней стене храма Сорока мучеников: «<…> на огромной картине он (Андроник. - В. Б.) изобразил самого себя не в царском облачении и не в золотом императорском одеянии, но в облике бедного земледельца, в одежде синего цвета, опускающейся до поясницы, и в белых сапогах, доходящих до колен. В руке у этого земледельца была тяжелая и большая кривая коса, и он, склонившись, как бы ловил ею прекраснейшего юношу, видного только до шеи и плеч. Этой картиной он явно открывал прохожим свои беззаконные дела, громко проповедовал и выставлял на вид, что он убил наследника престола и вместе с его властью присвоил себе и его невесту» (Andr. Сотп. II6).

Аллегорическое восприятие искусства было свойственно и многим христианским церковным писателям Византии. Характерно в этом плане описание и одновременно толкование ранневизантийским автором Евсевием Памфилом картины, помещенной над входом в императорский дворец: «На картине, выставленной всем на обозрение, высоко над входом в царский дворец, он (император Константин. - В.Б.) изобразил над головою своего собственного образа спасительное знамение, а под ногами в образе низвергающегося в бездну дракона - враждебного и воинственного зверя, чрез тиранию безбожников преследовавшего Церковь Божию; ибо Писания в книгах божественных пророков называют его драконом и коварным змием. Посему чрез написанное по воску под ногами его и его детей изображение дракона, пораженного стрелою в самое чрево и низвергнутого в морские бездны, царь указывал всем на тайного врага рода человеческого, которого представлял низвергнутым в бездну погибели силою спасительного знамения, находившегося у него над головой. И всё это изображено было на картине цветными красками. Удивляюсь высокой мудрости царя: он, как бы по божественному вдохновению, начертал именно то, что некогда возвестили об этом звере пророки, которые говорили, что Бог поднимет великий и страшный меч на дракона, змия убегающего, и погубит его в море. Начертав эти образы, царь посредством живописи представил верное подражание истине» (Vit. Const. Ill 3).


Итак, совсем в духе классической античной традиции живопись называется подражанием истине. Однако теперь под истиной понимается не картина видимых форм материального мира, а некое духовное, ноуменальное содержание, о котором говорили в то время и неоплатоники, и гностики, и ранние христиане. Подражание истине осмысливается церковным историком Евсевием как символико–аллегорическое изображение. Живописный образ для него почти буквальная иллюстрация аллегорического текста, и поэтому на него переносится прием традиционного толкования библейских текстов.

Судя по описанию Евсевия, картина имела два главных изобразительных уровня. Центральную ее часть занимало обычное для имперской культуры Рима «портретное» изображение Константина и его сыновей, а как бы за рамой семейного портрета (над ним и под ним) были изображены символы Христа (видимо, крест) и сатаны (змей или дракон). Важно отметить, что христианского писателя интересует не центральная «портретная» часть изображения, а «периферийная», символическая, и именно в ней, а не в иллюзионистическом портрете императора, видит он «подражание истине». В этом описании уже ясно видны пути к новому пониманию сущности изобразительного искусства.

Усмотрение в тексте или произведении искусства небуквального иносказательного, сокровенного смысла в общем–то характерная черта любого религиозного мировоззрения. И в этом плане византийское христианство не оригинально. Для нас в данном случае интересны конкретные формы и способы символического понимания искусства. Наряду с античной аллегорезой мы находим у того же Евсевия, например, и совсем иной поворот символического мышления. Достаточно подробно описав храм в Тире, подчеркнув «блистательную красоту» и «невыразимое величие» всего здания и «чрезвычайное изящество» отдельных его частей, Евсевий указывает, что такой храм служит прославлению и украшению христианской Церкви. Прежде всего ему удивляются те, кто привык останавливать свой ум «на одном только внешнем виде». Однако «чудом из чудес являются прообразы и их духовные первообразы и боголепные образцы, образы божественного и мысленного дома в душах наших». Сама душа представляется Евсевию домом и храмом Божиим, более высоким и совершенным, чем храм материальный.

Кроме того, и всё общество людей, весь социум предстают в понимании Евсевия живым храмом. Строителем этого храма выступает сам Сын Божий, который одних людей уподобил ограде храма, других поставил наподобие внешних колонн, третьих наделил функциями преддверия храма, четвертых утвердил в виде главных столпов внутри храма, и т. д. Короче говоря, «собрав везде и отовсюду живые, твердые и крепкие души, Он устроил из них великий и царственный дом, исполненный блеска и света внутри и снаружи». Весь этот храм и его части наполнены для Евсевия глубоким духовным содержанием, ибо его строитель «каждой частью храма выразил ясность и блеск истины во всей ее полноте и многообразии», утвердив «на земле мысленное изображение того, что находится по ту сторону небесных сфер».

Мир тварного бытия предстает у Евсевия системой храмов, отображающих духовные истины, и прежде всего - храм духовных существ, непрестанно славящих Творца. Главным храмом системы выступает Вселенная и человеческое общество в целом; далее следует душа каждого человека как храм Божий, и, наконец, - собственно церковное здание, создаваемое специально как место богослужения. Все эти храмы выполняют одни и те же функции - поклонения Богу, его почитания и прославления.

Таким образом, достаточно традиционное для древнего мира углубленное понимание произведений искусства перерастает в ранневизантийский период у одного из первых христианских писателей в новую, философски и богословски насыщенную теорию искусства, фактически - в философию искусства, во многом предвосхитившую художественную практику Средневековья.

В качестве еще одного примера символического понимания архитектуры можно указать на сирийский гимн VI в., посвященный храму в Эдессе. Описывая это, по всей видимости, небольшое, квадратное в плане, купольное сооружение, автор гимна уделяет основное внимание не конструктивным особенностям храма, но его символической значимости как в целом, так и отдельных элементов архитектуры. Замечательным представляется автору именно тот факт, что столь «небольшое по размерам сооружение заключает в себе огромный мир». «Его свод простирается подобно небесам - без колонн, изогнут и замкнут и, более того, украшен золотой мозаикой как небесный свод сияющими звездами. Его высокий купол сравним с «небом небес»; он подобен шлему, и его верхняя часть покоится на нижней. <…> С каждой стороны храм имеет идентичные фасады. Форма всех трех едина, так же как едина форма Св. Троицы. Более того, единый свет освещает хоры через три открытых окна, возвещая таинство Троицы - Отца, Сына и Св. Духа». Остальные окна, несущие свет всем присутствующим в храме, представляются автору гимна апостолами, пророками, мучениками и другими святыми: пять дверей храма уподобляются пяти разумным девам со светильниками из евангельской притчи, колонны символизируют апостолов, а трон епископа и ведущие к нему девять ступеней «представляют трон Христа и девять ангельских чинов». «Велики таинства этого храма, - поется в конце гимна, - как на небесах, так и на земле: в нем образно представлены высочайшая Троица и милосердие Спасителя».

Здание храма представляется автору гимна сложным образом и космоса (материального и духовного), и христианского сообщества (в его историческом бытии), и самого христианского Бога. Экфрасис складывается здесь как бы из двух уровней: образного и знаковосимволического. Образное толкование тяготеет к позднеантичной аллегорезе и строится прежде всего на зрительных ассоциациях и аналогиях. Для него устойчивым и традиционным становится понимание купольной архитектуры как образа видимого материального космоса (земли и небесного свода со светилами). Знаковосимволическое толкование развивается в основном в традициях христианского осмысления библейских текстов. Эти два уровня, или два типа, в той или иной форме встречаются во многих византийских описаниях произведений искусства.

Византийский поэт X в. Иоанн Геометр в своих стихотворных описаниях христианских храмов сплетает воедино образное и символическое понимание архитектуры. С одной стороны, он видит в храме «подражание вселенной» во всей ее многообразной красоте. Здесь и небо со своими звездами, и эфир, и бескрайние просторы моря, и водные потоки, низвергающиеся с гор, и вся земля - как прекрасный сад неувядающих цветов. С другой стороны, архитектурные образы ясно открывают ему и весь «мысленный космос» во главе с Христом. Именно в храме, по мнению Иоанна, претворяется единство (и единение) двух миров (космосов) - земного и небесного:

Но если и есть где слиянье враждебных начал
Мира всего - дольнего с горним,
Здесь оно, и отныне только ему пристойно
Зваться у смертных вместилищем всех красот

Образный и символический уровни толкования Иоанном храмового пространства - не просто возможные варианты подхода к пониманию христианского храма, но оба необходимы для раскрытия полного духовного содержания, глубинного смысла архитектурного образа. Суть его, как это видно из стихотворения Иоанна Геометра (а он здесь следует уже установившейся в византийском мире традиции), состоит в том, что для людей храм - это центр единения духовного и материального миров, средоточие всех красот.

В послеиконоборческой Византии образно–символический подход распространился и на живопись. Уже упоминавшийся Николай Месарит усматривал в настенных росписях храмов два уровня: изобразительный, феноменальный, и смысловой, ноуменальный. Он поясняет это, описывая изображение «Воскрешение Лазаря»: «Правая рука (Иисуса. - В.Б.) простерта, с одной стороны, к феномену - к гробу, содержащему тело Лазаря, с другой - к ноумену - к аду, вот уже четвертый день как поглотившему его душу» (26). Феномен (гроб) все видят изображенным на стене храма, а ноумен (ад) остается за изображением, он может быть лишь представлен в уме подготовленным зрителем.

Для образованного византийца феноменальный уровень живописи представлял интерес чаще всего лишь постольку, поскольку содержал и выражал скрытый, лишь умом постигаемый смысл. Всегда предполагаемое его наличие позволяло средневековому художнику создавать феноменальный уровень, или изобразительно–выразитель–ный ряд, по самым высоким художественно–эстетическим меркам, а зрителю - открыто наслаждаться красотой храмовой живописи. Теперь и в глазах христианских идеологов она не противоречила, как это казалось многим раннехристианским Отцам Церкви, духу официальной религии, напротив, активно служила ему, выражая в художественно–эстетической форме основы средневекового мировоззрения.

Любой, даже незначительный, казалось бы, элемент феноменального уровня изображения был наделен глубоким значением, представлялся знаком или символом какого–то положения религиозной доктрины. Так, например, голубой, а не золотистый, цвет одежд Пантократора, по мнению Месарита, «призывает всех рукой художника» не носить роскошных одежд из дорогих многоцветных тканей, а следовать апостолу Павлу, увещавшему собратьев по вере скромно одеваться.

Птократор, разъясняет далее Месарит, изображен таким образом, что по–разному воспринимается различными группами зрителей. Его взгляд направлен на всех сразу и на каждого в отдельности. Он смотрит «благосклонно и дружелюбно на имеющих чистую совесть и вливает сладость смирения в души чистых сердцем и нищих духом», а для того, кто творит зло, глаза Вседержителя «сверкают гневно», отчужденно и неприязненно, он видит лик его «разгневанным, страшным и полным угрозы». Правая рука Пантократора благословляет идущих верным путем и предупреждает свернувших с него, удерживает их от неправедного образа жизни (14). Живопись может передать в одном образе противоположные состояния внутреннего мира изображенного персонажа, ориентированные на разных людей. Специфика восприятия образа различными группами зрителей, разработанная в свое время Максимом Исповедником для литургического образа, о чем мы еще будем говорить, применяется теперь Месаритом к живописному изображению.

В картине, как и в библейском тексте, нет незначительных элементов и деталей. Если художник написал их, значит, он наделил их каким–то смыслом, и зритель (как и читатель священных текстов) обязан понять его, пусть не во всей полноте, но хотя бы осознать его наличие. Религиозный утилитаризм и дух глобального символизма, характерные для средневековой эстетики, не позволяли ни мастеру, ни зрителю того времени допускать наличие случайных (даже самых незначительных) элементов в изображении.

Часто увлекаясь, как мы уже видели, описанием реалистических деталей изображения, Месарит никогда не забывает о ноуменальном уровне, на выражение которого, по его глубокому убеждению, ориентирована вся изобразительная система живописи. Реалистические элементы значимы прежде всего как выразители некоторого иного смысла. Экспрессивные позы учеников в «Преображении» подчеркивают, согласно Николаю, необычность события; о чудесном воскрешении Лазаря или о хождении Христа по водам он сообщает не только прямым текстом, но и описывая реакцию на эти явления окружающих персонажей; эпизод с отсечением Петром уха у раба Мальха при взятии Христа и последующим чудом исцеления раба Иисусом Месарит не забывает осмыслить как исцеление раба от духовной слепоты и т. п. Чтобы подчеркнуть неординарность изображенных событий, митрополит Николай прибегает иногда к традиционным для византийской культуры парадоксам. Продолжая, например, библейскую традицию, он предлагает читателям увидеть голос, сходящий с неба в «Преображении». Над головой изображенных фигур, пишет он, «непосредственно на небе не видно ничего другого, кроме того голоса, которым Бог Отец подтвердил истинность сыновства» на Иордане. «Смотри, как голос из вершины купола, как с неба, ниспадает наподобие животворного дождя на еще сухие и неплодоносящие души юношей, чтобы во время зноя и жажды, то есть сомнений в страстях и воскресении, они не оказались в опасности неожиданной беды» (16). Оставим искусствоведам решать проблему, пытался ли мастер церкви Св. Апостолов изобразить как–либо этот голос. Вероятнее всего, речь идет о тексте на самом изображении или о лучах золотого сияния. Для нас важно, что образованный византийский иерарх XII в. желал видеть этот голос и отнюдь не только физическим зрением (что весьма проблематично), но прежде всего взором ума. О последнем Месарит помнит на протяжении всего описания мозаик.

Символическое понимание искусства возникло в Византии, на что уже указывалось, не на пустом месте. Оно опиралось, с одной стороны, на многовековую художественную практику раннехристианского и собственно византийского искусства, а с другой - на достаточно подробно и глубоко разработанную в Византии богословско–философскую теорию символизма. При ее разработке византийские Отцы Церкви активно использовали опыт греко–римской философской и филологической традиций, особенно неоплатонизма, экзегетику древнееврейских мудрецов, Филона Александрийского и ранних христиан. Святоотеческий символизм включал целый ряд хотя и близких, но неадекватных понятий, таких как образ , изображение , подобие , символ , знак , которые в византийской культуре имели прямое отношение и к сфере искусства.

Интересные мысли об образе и символе находим мы у епископа Киррского Феодорита (V в.), который много внимания уделял образно–символическому истолкованию текстов Священного Писания, по лагая, что библейская символика восходит к самому Богу. «Поскольку естество Божие безвидно и безобразно, невидимо и необъятно и совершенно невозможно устроить изображение такой сущности, то повелел он, чтобы внутри ковчега были положены символы величайших его даров. Скрижали означали законоположение, жезл - священство, манна - пищу в пустыне и нерукотворный хлеб. А очистилище было символом пророчества, потому что оттуда были прорицания» (Quaest. in Exod. 60). Эти божественные установления и вдохновляли христианских теоретиков и практиков символического толкования текстов Писания и всего Универсума в целом.

Особое внимание образу уделял крупнейший богослов IV в. Григорий Нисский. В литературном и живописном образах, то есть в образах искусства, он отчетливо различал внешнюю форму произведения и его содержание, которое называл «мысленным образом», идеей. Так, по его мнению, в библейских текстах пламенная любовь к божественной красоте передается силой «мысленных образов», заключенных в описания чувственных наслаждений. В живописи и словесных искусствах зритель или читатель не должны останавливаться на созерцании цветовых пятен, покрывающих картину, или «словесных красок» текста, но должны стремиться увидеть ту идею (эйдос), которую художник передал с помощью этих красок.

Вслед за Плотином Григорий не осуждает произведения искусства как недостойные копии или «тени теней». Напротив, в их способности сохранять и передавать «мысленные образы» он видел достоинство и оправдание существования искусства. Именно эта функция искусства оказалась основной и значимой для христианства. При этом Григорий Нисский усматривал ее как в словесных искусствах, так и в живописи и в музыке, ставя все эти виды искусства на один уровень и оценивая только по способности воплощать и передавать «мысленные образы», эйдосы.

Суждения Григория Нисского об образе во многом подготовили теорию крупнейшего мыслителя рубежа V-VI вв., автора «Ареопагитик» (текстов, подписанных именем легендарного ученика апостола Павла Дионисия Ареопагита), или Псевдо–Дионисия Ареопагита, как его чаще называют в современной науке. На их основе он сделал глубокие философско–богословские выводы, оказавшие существенное влияние на христианское средневековое богословие, философию, эстетику. Гйосеологическим обоснованием теории символа и образа у автора «Ареопагитик» служила мысль о том, что в иерархической системе передачи знания от Бога к человеку необходимо совершить качественное преобразование его на рубеже «небо - земля». Здесь происходит сущностное изменение носителя знания: из духовного (низшая ступень небесной иерархии) он превращается в материализованный (высшая ступень иерархии земной). Особого рода «световая информация» (фотодосия - «светодаяние») скрывается здесь под завесой образов, символов, знаков.

У Псевдо–Дионисия символ выступает в качестве наиболее общей философско–богословской категории, включающей в себя образ, знак, изображение, прекрасное, ряд других понятий, а также многие предметы и явления реальной жизни и особенно культовой практики как свои конкретные проявления в той или иной сфере. В письме к Титу (Ер. IX), краткому изложению утерянного трактата «Символическая теология», автор «Ареопагитик» указывает, что существуют два способа передачи знания об истине: «Один - не–высказываемый и тайный, другой - явный и легко познаваемый; первый - символический и мистериальный, второй - философский и общедоступный» (Ер. IX1). Высшая невыговариваемая истина передается только первым способом, потому–то древние мудрецы и пользовались постоянно «таинственными и смелыми иносказаниями», где тесно «сплеталось невысказываемое с высказываемым» (Ibid.). Если философское суждение содержит формально–логическую истину, то символический образ - умонепостигаемую. Всё знание о высших истинах заключено в символах, «ибо уму нашему невозможно подняться к невещественному подражанию и созерцанию небесных иерархий иначе, как через посредство свойственного ему вещественного руководства, полагая видимые красоты изображением невидимой красоты, чувственные благоухания - отпечатком духовных проникновений, вещественные светильники - образом невещественного озарения, пространные священные учения - полнотой духовного созерцания, чины здешних украшений - намеком на гармоничность и упорядоченность божественного, принятие божественной Евхаристии - обладанием Иисусом; короче, всё о небесных существах сверхблагопристойно передано нам в символах» (СН13). Символическими являются тексты Писания, различные изображения, священное Предание. Названия членов человеческого тела могут быть использованы в качестве символов для обозначения душевных или божественных сил; для описания свойств небесных чинов часто употребляются обозначения свойств почти всех предметов материального мира.

Символы и условные знаки возникли, по мнению Псевдо–Дионисия, не ради самих себя, но с определенной, и притом противоречивой, целью: одновременно выявить и скрыть истину. С одной стороны, символ служит для обозначения, изображения и тем самым выявления непостижимого, безобразного и бесконечного в конечном, чувственно воспринимаемом (для умеющих воспринять этот символ). С другой - он является оболочкой, покровом и надежной защитой невыговариваемой истины от глаз и слуха «первого встречного», недостойного познания истины.

Что же в символе позволяет осуществить эти взаимоисключающие цели? По всей видимости, особые формы хранения в нем истины. К таким формам Ареопагит относит, в частности, «красоту, скрытую внутри» символа и приводящую к постижению сверх–сущностного, духовного света (Ер. IX 1; 2). Итак, непонятийный смысл символа воспринимается стремящимися к его постижению прежде всего сугубо эмоционально в форме «красоты» и «света». Однако речь идет не о внешней красоте форм, а о некой обобщенной духовной красоте, содержащейся в любых символах - словесных, изобразительных, музыкальных, предметных, культовых и т. п. Красота же эта открывается только тому, кто «умеет видеть». Поэтому необходимо учить людей этому «вйдению» символа.

Сам Псевдо–Дионисий считает своей прямой задачей объяснить по мере сил «всё многообразие символических священных образов», ибо без такого разъяснения многие символы кажутся «невероятными фантастическими бреднями» (Ер. IX 1). Так, Бог и его свойства могут символически выражаться антропоморфными и зооморфными образами, в виде растений и камней; Бог наделяется женскими украшениями, варварским вооружением, атрибутами ремесленников и художников; он даже изображается в виде горького пьяницы. Но в понимании символов не следует останавливаться на поверхности; необходимо проникать в них до самой глубины. При этом нельзя пренебрегать никакими из них, поскольку в своих видимых чертах они являют «образы зрелищ несказанных и поразительных» (Ер. IX 2).

Каждый символ (= знак = образ) может иметь ряд значений в зависимости от контекста, в котором он употреблен, и от личностных свойств («природы») созерцателя. Однако и при этой многозначности «не следует смешивать священные символы друг с другом»; каждый из них должен быть понят в соответствии с его собственными причинами и его бытием. Полное познание символа приводит к неисчерпаемому изысканному наслаждению от созерцания неописуемого совершенства божественной мудрости (Ер. IX 5), то есть, практически, - к эстетическому завершению процесса познания.

Символ понимается автором «Ареопагитик» в нескольких аспектах. Прежде всего он - носитель знания, которое может содержаться в нем: а) в знаковой форме, и тогда содержание его доступно только посвященным; б) в образной форме, понятной в общем–то всем людям данной культуры и реализуемой прежде всего в искусстве; и в) непосредственно, когда символ не только обозначает, но и «реально являет» собою обозначаемое. Третий аспект был только намечен Псевдо–Дионисием и развит последующими мыслителями в связи с литургической символикой. Эта символика во многом определяла и отношение православия в целом к иконе, активно функционировавшей как в храмовом действе, так и во всей православной культуре, и об этом речь впереди.

Сам автор «Ареопагитик» наиболее подробно останавливается на теории образа. Образы, по его мнению, необходимы для приобщения человека «неизреченно и непостижимо к неизглаголанному и непознаваемому» (DN11), чтобы он «посредством чувственных предметов восходил к духовному и через символические священные изображения - к простому совершенству небесной иерархии», «не имеющему никакого чувственного образа» (СН 13).

Ареопагит разрабатывает стройную иерархию образов, с помощью которых и передается истинное знание с уровня горнего мира на уровень человеческого существования. Литературные и живописные образы занимают в ней свое определенное место - на уровне таинств, то есть где–то между небесной и земной (церковной) ступенями иерархии. «Невещественный» чин иерархии изображен в них посредством «вещественных изображений» и «совокупностей образов» (СН 13). В зависимости от способа организации этих «образных структур» значение одних и тех же «священных изображений» может быть различным. Соответственно и знание в этой системе многозначно. Качество и количество его зависят также от субъектов восприятия («в соответствии со способностью каждого к божественным озарениям». - СН IX 2).

Многозначный образ являлся основным элементом в системе византийского знания. В понимании Отцов Церкви не только священная иерархия, но и вся структура мироздания пронизана интуицией образа. Образ - это важнейший способ связи и соотнесения между принципиально несоотносимыми и несвязуемыми уровнями бытия и сверхбытия.

Псевдо–Дионисий, опираясь на свою систему обозначения Бога, различал два метода изображения духовных сущностей и, соответственно, два типа образов, разнящихся по характеру и принципам изоморфизма - подобных, «сходных» и «несходных» (СНII3).

Первый метод основывается на катафатическом (утвердительном) богословии и еще находится в русле классической философии и эстетики. Он заключается в том, чтобы духовные сущности «запечатлеть и выявить в образах, им соответствующих и по возможности родственных, заимствуя эти образы у существ, нами высоко почитаемых, как бы нематериальных и высших» (СН II2); то есть «сходные» образы должны представлять собой совокупность в высшей степени позитивных свойств, характеристик и качеств, присущих предметам и явлениям материального мира. Они призваны являть собой некие совершенные во всех отношениях, изобразимые (в слове, красках или камне) образы - идеальные пределы мыслимого совершенства тварного мира. В «сходных» образах сконцентрированы для Псевдо–Дионисия все «видимые красоты», позитивные оценочные характеристики. Бог именуется в этом плане «словом», «умом», «красотой», «светом», «жизнью» и т. п. Однако эти образы, несмотря на всю их идеальность и возвышенность, поистине «далеки от сходства с божеством. Ибо оно превыше всякого существа и жизни; не может быть никаким светом, и всякое слово и ум несравнимо удалены от подобия с ним» (СН II3). По сравнению с Богом даже эти, наиболее почитаемые у людей, «видимые красоты» являются «недостойными изображениями» (Ibid.).

Значительно выше ценит автор «Ареопагитик» «неподобные подобия» (СН II4), которые он разрабатывает в русле апофатического богословия, полагая, что «если по отношению к божественным предметам отрицательные обозначения ближе к истине, чем утвердительные, то для выявления невидимого и невыразимого больше подходят несходные изображения» (СН II3). Здесь Псевдо–Дионисий продолжает линию александрийской богословской школы, опирающейся на Филона (Ориген, Григорий Нисский). Он делает теоретические выводы на основе обширного экзегетического материала этой школы, чем подтверждает жизненность ее традиций для всей византийской культуры.

Несходные образы необходимо строить на принципах, диаметрально противоположных античным идеалам. В них, по мнению Псевдо–Дионисия, должны полностью отсутствовать свойства, воспринимаемые людьми как благородные, красивые, световидные, гармоничные и т. п., чтобы человек, созерцая образ, не представлял себе архетип подобным грубым материальным формам (даже если среди людей они почитаются благороднейшими) и не останавливал на них свой ум. Для изображения высших духовных сущностей лучше заимствовать образы от предметов низких и презренных, таких как животные, растения, камни и даже черви (СНII5), при этом божественным предметам, изображенным таким образом, воздается, по мнению Ареопагита, значительно больше славы. Эта интересная богословско–эстетическая концепция - не его изобретение. Она восходит к раннехристианскому символизму.

Мысль о большой образно–символической значимости незначительных, невзрачных и даже безобразных предметов и явлений часто встречается у раннехристианских мыслителей, выражавших чаяния «невзрачной», обездоленной части населения Римской империи. Она хорошо вписывалась в кардинальную переоценку многих традиционных античных ценностей, проводимую ранним христианством. Всё, почитавшееся в мире римской аристократии ценным (в том числе богатство, украшения, внешняя красота и значительность, античные искусства), утрачивало свое значение в глазах ранних христиан, и высоким духовным смыслом наделялось всё невзрачное и презираемое Римом. Отсюда и достаточно распространенные представления о невзрачном внешнем виде Христа, характерные для первых веков христианства.

Псевдо–Дионисий в системе своего антиномического мышления пришел к сознательному использованию закона контраста для выражения возвышенных явлений. Несходные образы обладают знаковосимволической природой особого рода. Подражая низким предметам материального мира, они должны нести в такой недостойной форме информацию, не имеющую ничего общего с этими предметами. Самой «несообразностью изображений» несходные образы поражают зрителя (или слушателя) и ориентируют его на нечто, противоположное изображаемому - на абсолютную духовность. Потому что всё, относящееся к духовным существам, подчеркивает Псевдо–Дионисий, следует понимать совершенно в другом, как правило, диаметрально противоположном смысле, чем это обычно мыслится применительно к предметам материального мира. Все плотские, чувственные и даже непристойные явления, влечения и предметы могут означать в этом плане феномены самой высокой духовности. Так, в описаниях духовных существ гнев означает «сильное движение разума», вожделение - любовь к духовному, стремление к созерцанию и объединение с высшей истиной, светом, красотой и т. п. (СН II4).

Неподобные образы, в представлении Ареопагита, должны «самйм несходством знаков возбудить и возвысить душу» (СН II3). Отсюда и сами изображения называются Псевдо–Дионисием возвышающими (апагогическими). Идея возведения (άναγωγή) человеческого духа с помощью образа к Истине и Архетипу стала с этого времени одной из ведущих идей византийской культуры. Подобные представления открывали неограниченные возможности для развития христианского символико–аллегорического искусства во всех его видах и обосновывали необходимость его существования в христианской культуре.

Правило 82 Трулльского собора отменило аллегорические изображения Христа, но оно практически никак не повлияло на общий дух символизма в византийской культуре в целом и в художественной практике, в частности. И хотя полемика иконоборцев и иконопочитателей шла вокруг миметических образов и именно с ними связаны основные теоретические изыскания защитников икон, обойтись без осмысления и символической основы живописного образа они не могли. Сам условно–символический дух культовых изображений византийцев не позволял многим из них останавливаться только на видимой поверхности этих образов.

Один из активных защитников икон известный богослов, философ и церковный поэт Иоанн Дамаскин (ок. 650 - ум. до 754) главной функцией символических изображений вслед за Псевдо–Дионисием считал апагогическую - возведение духа человека к «умному созерцанию» самого архетипа, его познанию и единению с ним. Эти идеи были близки и борцам за иконопочитание следующего поколения. Так, патриарх Никифор (ум. ок. 829) убеждал иконоборцев, что символические изображения даны нам «божественной благодатью» и отеческой мудростью для возведения ума нашего к созерцанию свойств символически изображенных духовных сущностей и подражанию им насколько это возможно.

В целом византийская теория символа объединяла собой основные сферы христианской духовной культуры - онтологию, гносеологию, религию, искусство, литературу, этику. И объединение это осуществлялось, что характерно именно для византийской культуры, на основе религиозно–эстетической значимости символа. Выполняя самые разнообразные функции в духовной культуре, символ, или образ, в конечном счете был обращен к сокровенным основаниям человеческого духа, к его вселенскому первоисточнику. Самим этим обращением и проникновением в глубинный, недоступный поверхностному наблюдателю мир, символ возбуждал духовное наслаждение, свидетельствовавшее о созвучии, согласии, соединении на сущностном уровне субъекта восприятия (человека) с объектом, выраженным в символе или образе, в конечном счете - человека с Богом.

- [греч. ᾿Ιησοῦς Χριστός], Сын Божий, Бог, явившийся во плоти (1 Тим 3. 16), взявший на Себя грех человека, Своей жертвенной смертью сделавший возможным его спасение. В НЗ Он именуется Христом, или Мессией (Χριστός, Μεσσίας), Сыном (υἱός), Сыном… … Православная энциклопедия

ИОАННА БОГОСЛОВА ОТКРОВЕНИЕ - последняя книга НЗ и всей христианской Библии. В рукописной традиции встречается не менее 60 вариантов ее наименования (Hoskier. 1929. Vol. 2. P. 25 27). В самых ранних рукописях (Синайском () и Александрийском (А) кодексах) содержится краткое… … Православная энциклопедия

ГРУЗИНСКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ. ЧАСТЬ III - Народные обычаи, связанные с церковным календарем Мн. груз. сказания и обычаи были зафиксированы лишь в XIX XX вв. Трудно определить время возникновения. В наст. время большая часть обычаев, не связанных с церковной традицией, не сохранилась.… … Православная энциклопедия

ОБРАЗ - художественный, категория эстетики, характеризующая особый, присущий только искусству способ освоения и преобразования действительности. О. также называют любое явление, творчески воссозданное в художественном произведении (особенно часто —… … Литературный энциклопедический словарь

ИКОНОЛОГИЯ - направление в искусствознании и один из методов смыслового анализа изобразительного искусства и архитектуры. И. является продолжением иконографии, но в отличие от нее использует расширительный метод интерпретации, истолкования, обнаруживая за… … Православная энциклопедия

Христианская символика - Христианская символика совокупность символов и знаков, употребляемых различными христианскими церквами. Содержание 1 Появление христианских символов 2 Хара … Википедия

ВИЗАНТИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. ЧАСТЬ IV - Изобразительное искусство является важнейшей по значению в христ. культуре и наиболее обширной по количеству сохранившихся памятников частью художественного наследия В. и. Хронология развития визант. искусства не вполне совпадает с хронологией… … Православная энциклопедия

Тип - (греч. отпечаток, модель). Проблема Т. и типизации не является специфической проблемой литературоведения. Она имеет место в науках разных областей знания. Вопрос о Т. и типизации в литературе характеризуется своими особенностями, к рые… … Литературная энциклопедия

Украинская литература - Устная народная поэзия. Библиография. У. л. до конца XVIII в. Библиография. У. л. первой половины XIX ст. У. л. 60 90 х гг. У. л. конца XIX и начала XX ст. Библиография. Укр. советская литература. Устная народная поэзия. &nbs … Литературная энциклопедия

Тип - ТИП (Τυπος удар, знак от удара, печать, образ, у Аристотеля общее представление). Предмет или явление, заключающие в себе черты, повторяющиеся в большом ряде других, подобных им, явлений или предметов почитаем мы типичными. Элементарным… … Словарь литературных терминов

Книги

  • Купить за 2682 грн (только Украина)
  • Символические образы. Очерки по искусству Возрождения , Гомбрих Э.. Эта книга известного английского историка искусства посвящена искусству итальянского Возрождения. В не рассматриваются особенности творчества выдающихся художников этой эпохи: Боттичелли,…

Символические образы и их смысл в поэме Блока “Двенадцать”

Поэму Блока “ Двенадцать ” нельзя считать произведением, посвященным исключительно Октябрьской революции, не воспринимая того, что скрыто за символами, не предавая значения тем вопросам, которые были затронуты в нем автором. Александр Александрович использовал символы для того, чтобы с их помощью предать глубокий смысл самым обычным, казалось бы, ничего не значащим сцену. Блок употреблял в своей поэме множество символов: это и имена, и числа, и цвета.
Лейтмотив поэмы возникает с первых тактов: в разрыве и противопоставлении «белого» и «черного». Два противоположных цвета, я думаю, могут означать только раскол, разделение. Черный цвет – цвет смутного, тёмного начала. Белый цвет символизирует чистоту, духовность, это цвет будущего. В поэме встречаются словосочетания: чёрное небо, чёрная злоба, белые роза. Я думаю, что «черное небо», нависшее над городом, сродни «черной злобе», скопившейся в сердцах «двенадцати». Здесь угадывается давняя обида, боль, ненависть, по отношению к «старому» миру.
Злоба, грустная злоба.
Кипит в груди
Чёрная злоба, святая злоба…
В поэме также фигурирует красный цвет. Он символизирует кровь, огонь. Блок размышляет о возможности перерождения человека в очистительном огне революции. Революция для автора – рождение гармонии из хаоса. Символично также число двенадцать. Двенадцать – число апостолов Христа, число присяжных заседателей в суде, число человек в отрядах, которые патрулировали Петроград. Главные герои поэмы немыслимы в не данной эпохи, эпохи революции. Двенадцать идущих, зачатки нового сознания, противопоставлены воплощению « старого» мира – «буржую на перекрёстке» , «барыня в каракуле», «писателю – витие». «Двенадцать» символизируют, я думаю, саму революцию стремящуюся избавиться от прошлого, идущую стремительно вперёд, уничтожая всех своих врагов.
Революционный держите шаг!
Неугомонный не дремлет враг!
Товарищ, винтовку держи, не трусь!
Пальнём–ка пулей в Святую Русь…
«Нищий пес голодный» символизирует в поэме «старый», уходящий мир. Мы видим, что этот пёс везде преследует «двенадцатью» так же, как прежний мир преследует новый строй, революцию. Из этого можно сделать вывод, что сторонники нового времени ещё не могут избавиться от пережитков прошлого. Блок так же не дает прогнозов, каким будет будущее, хотя и осознаёт, что оно не будет радужным:
Впереди – сугроб холодный,
-Кто ещё там? Выходи!
Только нищий пёс голодный
Ковыляет позади.
-Отвяжись ты, шелудивый,
Я штыком пощекочу!
Старый мир, как пёс паршивый,
Провались – поколочу!
Образ Христа также символичен в поэме. Иисус Христос – вестник новых человеческих отношений, выразитель чистоты, святости и очистительного страдания. Для Блока его «двенадцать» - настоящие герои, так как они являются исполнителями великой миссии, совершают святое дело – революцию. Как символист и мистик, святость революции автор выражает религиозно. Подчёркивая святость революции, её очистительную силу, Блок ставит перед этими «двенадцатью» незримо идущего Христа. По мнению Блока красногвардейцы несмотря на стихийность их движения, впоследствии, перерождаются и становятся апостолами новой веры.
Так идут державным шагом –
Позади – голодный пёс,
Впереди – с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз-
Впереди – Иисус Христос.
Литературная символика способна тонко выразить симпатию героя или личный взляд на что-то важное. Блок использует её во всей полноте. Поэма «Двенадцать» полна загадок и откровений, она заставляет задуматься над каждым словом, каждым знаком, с целью правильно расшифровать его. Это произведение хорошо иллюстрирует творчество А. Блока, по праву занимающего своё место в ряду символистов.