Болото, о котором мне давно хотелось рассказать, залегает вдоль  железнодорожной станции Берендеево. Это рядом с известными своей стариной городами Александровым и Переславлем Залесским в ста с небольшим километрах от Москвы в направлении  Ростова Великого и Ярославля. По пути к ним по одну сторону железной дороги лежит само Берендеево со своей жизнью, по другую – торфоразработки и наш поселок. В тридцатых годах здесь добывали торф, залежи которого должно быть были велики, потому что предприятие работало многие годы. Вообще мне, тогда маленькой девочке, еще дошкольнице, болото казалось бесконечным. Я знала его богатым не только торфом, но и другими благами природы.

… Шла вторая половина тридцатых годов прошлого века. Мы – папа, мама и я жили в поселке торфоразработок в деревянном доме на четыре семьи. Дом стоял на небольшом взгорке у самого края болота.  Поблизости часть болота подсохла и поросла кустами ивняка, а среди них кочками, летом в изобилии усыпанными клюквой. Столько клюквы было на этих кочках, словами не передать! Наши мамы, бывало, набирали ее сколько надо на зиму на кисели и сносили на чердак на заморозку.  Никто больше на нее здесь не зарился, не то, что потом мне довелось однажды увидеть.

Была я как-то в командировке на Псковщине в г. Опочке. Рано утром на автобусной остановке транспорт ожидала толпа людей с мешками подмышкой. Оказывается, спозаранку, они спешили за клюквой. Припоздниться было нельзя – оберут всю ягоду. Я тогда вспомнила наши благодатные клюквенные кочки. Мы, дети, не дожидались, когда клюква поспеет, станет красной и кислой, а ели досыта недозрелую, розовую, сладковатую. А другой ягоды мы и не знали. В нашем поселке торфоразработок не то что садов, путных огородов не могши разбить. В распоряжении предприятия была лишь узкая  полоска твердой земли между болотом и железной дорогой.

Вспоминая берендеевское болото, я иногда размышляю: ведь когда-то в необозримом отрезке времени оно представляло собой водоем, наверное, озеро, потом вода стала заболачиваться… Интересно, селились ли на его берегах древние люди? А то, что более поздние предки, близкие к нам или селились, или просо бывали, утверждать можно. Однажды я от нечего делать ковыряла детской лопаткой землю возле нашего дома и нежданно—негаданно выкопала  тяжелую медную монету – 2 копейки 1800 года. На обороте стояла большая буква П, что значило Павел Первый – в его времена отчеканили. Монета каким-то чудом у меня сохранилась.

Однако хватит размышлять, продолжу , как та лягушка, хвалить свое болото. Оно было богато не только торфом, клюквой, но и грибами. Белые, на нем, правда, не водись, не та среда для них, а вот подберезовиков в молодых березках росло видимо-невидимо. На всю жизнь запомнился эпизод – как не запомнить такое мне, заядлому грибнику! Ребячьей ватагой мы отправились гулять по отдаленным просторам болота, где торф выкопали. В этом месте оно было изрезано карьерами метра два-три шириной, уже заполненными водой. Между карьерами остались узкие, так называемые бровки, которые со со времен6ем поросли березками, а под ними расплодились грибы-подберезовики. Забрались мы так далеко, что даже испугались. Бровки все тянулись и тянулись, и перейти их, минуя карьеры, чтобы повернуть к дому, никак не удавалось.  Кто был помладше, поэтому пошагали быстрее.  Идти пришлось бы прямо по подберезовикам. Из-за нехватки места на бровках они росли сплошняком, плотными гнездами, ступить было некуда.

А то как-то с родителями гуляли по болоту посуху. В хилом соснячке подошли к округлой площадке, покрытой пышным желтым мхом. В нем тоже торчали грибы. Поскольку это был сосняк, то место в нем нашлось губчатым козлятам – тоже вкусные. Но родители остановились, как вкопанные: «Окно, — сказали настороженно, — вступишь, засосет…»

Грибы росли повсюду и на сухом месте, но попроще: много их было в орешнике, а на старых пнях родились белотелые на толстеньких ножках опята. В поселке опят никто не брал, только наша  соседка тетя Шура, приехавшая из костромской деревни, как помню, Космынино, с удовольствием срезала на жарево. Женщины над ней потешались: «Ой, поганки собирает!» Тетя Шура не сдавалась и советовала насмешницам последовать ее примеру, но они только отплевывались.

… Торф на болоте добывали сезонные рабочие, в основном люди молодые. Труд торфяников, как их называли, был тяжелым. По узким шатким рельсам они толкали вагонетки с деревянными подносами, загруженными полосками торфа. Расстилали полоски там, где посуше, чтобы высохли. Под ногами хлюпала болотная вода, поэтому работали в парусиновых бахилах и лаптях. Должно быть, не зря кто-то из рабочих сложил частушку: «Берендеевско болото растуды его туды, кабы не было залетки, не приехал бы сюды».

Страна нуждалась в топливе, а потому рабочих «подталкивали» к более быстрому темпу. Иногда в небе над болотом низко летал самолет и разбрасывал листовки с призывом «Товарищи торфяники, увеличивайте добычу торфа!». В разговоре в слове «торфяники» ударение ставилось на последнем слоге, а в слове «добыча» профессиональное –  на первом).

Услышав гул самолета,  рабочие останавливали свои вагонетки и с любопытством глядели в небо.  А все, кто был дома, выбегали на улицу и восторженно кричали: «ероплан, ероплан!». Слова «самолет» мы тогда не знали. Был день, когда «ероплан», разбросав листовки, пошел на снижение и явно собрался приземлиться за железнодорожной линией. Увидеть «ероплан» вживую никто не ожидал, но поняв, что это сейчас сможет случиться, вся компания домоседов рванула за станцию. Моя мама, тогда еще молодая женщина, бежала первой Я, понятно, не поспевала за ней и шлепала сандалиями позади бегунов вместе такой же мелюзгой и причитала; «Мама, подожди!»  Куда там! Она не сбавляла скорости, только иногда оглядывалась, проверяя, не слишком ли я отстала. Маму можно было понять, она выросла в деревне, и «ероплан» на земле был для нее чудом.

Наконец, вот оно, это чудо – маленький самолетик с красными звездами. Летчик вышел на крыло, сказал какие-то приветственные слова и сообщил, что у него кончилось горючее, потому-то совершил вынужденную посадку. Впрочем, его никто не слушал, все разинув рот,  разглядывали то, что только-только летало в небе.

Кстати, об авиации. Прошу прощения, но хочется сделать небольшое отступление. В минуту, когда я, сидя на даче в сентябре 2015 г. пишу о первых «еропланах», над крышей моего дома с диким ревом проносятся реактивные самолеты «стрижи». Неподалеку от нас аэродром и сегодня в ясную погоду, у них должно быть, тренировочный день. Вот такие произошли успехи в авиации за годы моей жизни.

На Берендеевском торфопредприятии мой папа работал в конторе бухгалтером. Жили мы в небольшой казенной квартире. В столовой у нас висел большой, как в клубе, портрет Ленина в деревянной крашеной раме. Папа в то время не был партийным (в войну в парию вступил) и вовсе не молился на вождя, а портрет служил как бы оберегом. Время-то было –конец тридцатых! Каждый день радио-черная тарелка сообщала об арестах «вредителей». Даже на наших торфоразработках, казалось бы, глушь, всего-то добыча торфа, чему тут вредить, а находили, ловили. Как-то в летний выходной день мы своей семьей прогуливались по поселку (так было принято – все гуляли), и нам повстречался дядя в светлой фетровой шляпе (в таких в поселке никто не ходил) с симпатичным, круглым, как блин, лицом. Кстати, и фамилия его была Блинов. Папа поздоровался с ним, а потом сказал маме, что это партийный секретарь предприятия, грустный – ждет ареста. А ждали этого многие. Папа тоже опасался, он съездил в Москву в управление, попросил перевести его из Берендеева в другое место, и его устроили главным бухгалтером на подмосковные торфоразработки, которые только начинались, в Косино.

А пока мы в Берендееве. Тридцать седьмой год.  Сейчас мне кажется, что люди  тогда жили насторожено, всего боялись. Впрочем, так оно и было.  Приехали мы с мамой в Загорск навестить ее родню. Здесь жила бабушка и мамины сестры, братья. Они пострадали после революции, как и многие. Жили они до этого большой семьей в деревне Недюревке под г. Александровом. У бабушки с дедушкой было семеро детей. Дед Василий Степанович Ипатов немного разбогател, имел красильню в Александрове. На свои средства дед построил в Недюревке школу, помогал сиротам. А жили небогато. У семьи было две коровы, лошадь, а дом (он и сейчас стоит) такой же, как у нас сейчас у многих дачи с мансардой. И как они все там умещались?

Началась эра раскулачивания.  И во главе по этому делу приехал первый н6а деревне пьяница, причем на их же лошади, уране отнятой. Дед вскоре умер, а семья сбежала из деревни и купила маленький домик на окраине Загорска. Сюда мы и приехали с мамой в гости. Помню вечер, сумерки, свет не зажигали. Собралась вся семья, говорили вполголоса, как раз о том, что всех кругом арестовывают, и нельзя выражать вслух свои мысли. Один из маминых братьев, сын бабушки, сказал ей сердито: «Ты чего не ляпни!» Бабушка испуганно на всех посмотрела. Мне в тот вечер стало страшно.

Был случай в Берендееве. Возник переполох – в поселок нагрянул наряд милиционеров – ОГПУ. Ловили какого-то арестанта-беглеца. Везли его, наверное, на Колыму, мимо нашей станции, говорили, что он сбежал из туалета вагона. Арестант повредил ногу, но все же сумел уйти за десять километров, где его и настигли.  Сбежал якобы Ягода, преемник кровавого Ежова. Через много лет я прочитала, что Ягоду никуда не возили, а расстреляли сразу после суда. Значит, сбежал кто-то друго     й.

Летом того же года к нам пригнали репрессированных работать «на торфу». Помню эту серую массу людей, стоявшую за ручьем, разделявшим нас, окруженную охранниками. Ходить за ручей в магазин или зачем-то еще нашим взрослым надо было по выданным пропускам. До сих пор ругаю себя на чем свет стоит за один дурацкий поступок. Мы играли в прятки на болоте среди кустов и под каким-то нашли толстый альбом с фотографиями. Наша компания сопляков не нашла ничего лучшего, как отнести его охранникам за ручей. А ведь кто-то, наверное, спрятал альбом из-за боязни, что какие-то фотографии могут подвести его, и тогда не миновать ареста. А если все же арестовали?!

Остальная жизнь в нашем поселке торфяников шла сама собой. Устроили, например, парк с аллеями, как в городах, по выходным там играл духовой оркестр. Играл на концертах и баянист (хороший!) по фамилии, помню, Анциферов. На сцене он салился спиной к публике, потому что должен был еще руководить хором. А духовой оркестр, как говорили кто понимал, оставлял желать лучшего, поскольку изрядно фальшивил. Он состоял из пяти-шести самодеятельных музыкантов, в том числе двух девушек, которые с большим усилием дули в трубы. Репертуар был ограниченный: туш, естественно, интернационал, танцы (вальс «Дунайские волны», падэспань, краковяк). Но и такой музыкой в выходной день люди были довольны; она поднимала настроение.  По аллеями прогуливались семьями и парочками молоденькие девушки в ситцевых платьицах, белых носочках и тапочках, тоже белых на резиновой подошве, начищенных зубным порошком. Приличным барышням полагалось ходить, сложив губки бантиком (прижав их к деснам). Такова была мода в нашей провинции.

Из увеселений в Клубе было и кино. Новые фильмы тогда выходили редко. В 1935 г. вышел фильм «Веселые ребята». Мы, малолетки, немного поняли в сути фильма, но с большим интересом смотрели и потом долго обсуждали сцены драки в оркестре. А замечательные песни И. Дунаевского из этого кино распевал весь поселок.

В 1937 году в клубе отмечали столетие со дня смерти А.С. Пушкина. Над сценой висел большой портрет поэта, читали его стихи. Школьник почему-то считали, что при чтении стихов надо стоять, вызывающе выставив правое плечо вперед.

Черная тарелка радио часто сообщала о трагических событиях. В 1937 году убили Кирова и скоропостижно скончался Серго Орджоникидзе. Потом, правда,  просочился слух, будто он застрелился, не мог мириться с существующим режимом власти. Сообщали и о событиях хороших. Спасли полярников с ледокола «Красин»,  зажатого во льдах Арктики. Поезд со спасенными проходил мимо нашей станции. Приветствовать их собралось много публики. Вот показался паровоз, украшенный еловыми ветками, и замедлил ход. Полярники помахали нам из окон вагонов, а мы им. Потом были спасенные папанинцы, поиски пропавшего на Севере летчика Леваневского, летевшего в Америку, за которого  все мы очень переживали, но которого с его самолетом так и не нашли.

В 1935 году разрешили в Новому году наряжать елки. Известно, что моду эту завел Петр I, но советская власть, как все царское, запретила. Затею отменили, но потом почему-то одумались и разрешили, пусть, дескать, люди потешатся. По этому поводу мы с мамой отправились в лес за елкой. Он был недалеко от нас, но за железной дорогой. Нашли довольно высокую пышную елочку, срубили и поволокли по дороге вдоль опушки домой. Мама вдруг почувствовала неладное, оглянулась и с тревогой сказала: «Откуда тут собаки-то?» Я обернулась и тоже увидела в ельнике две серые морды. Мама совсем испугалась и крикнула: «Ой, это волки!», и мы кинулись бежать. Но елку не бросили. Потом в семье долго гадали, почему волки нас не тронули.

Игрушек для елки купить было негде, но нам их подарила мамина сестра. Она была старше и вышла замуж намного раньше мамы за состоятельного человека, и в то время ее семья наряжала елку на Рождество.

Что касается новогодних угощений, то с продуктами в Берендееве было тяжеловато. В магазине – шаром покати. Все полки были уставлены консервными банками с нарядной этикеткой «Крабы-снатка». Покупателей на них находилось мало, считали какой-то тухлятиной. Они стоили недорого, тем не менее, например, у нас дома я их никогда не видела. Еще  стояли банки с черешневым компотом. Но этот стоил недешево и потому тоже не пользовался у народа успехом. Хлеб продавался черный и пеклеванный, повкуснее – тоже из ржаной муки, но просеянной более тщательно. Белого не помню, да и был ли он?

И все-таки наша семья не голодала. Папа ездил по бухгалтерским делам в Ростов (ярославский) и привозил с тамошнего базара баранину (романовских овец, а там только их и разводили). Однажды привез половину туши. Мама вытапливала из жирных ее частей сало, а шкварки… их аппетитную духовитость и вкус памятны по сию пору. Как сейчас вижу с большой корзиной, приехавшего опять же из Ростова. Корзина была полна никогда не виданных мною помидоров. Красные, красивые. Я куснула – какие невкусные! У нас в поселке их не выращивали. Из деревни нам приносили козье молоко, на котором я и росла здоровым ребенком, не помню, чтобы болела. Хлеба, видимо, было мало, не по карточкам ли продавался? Да, наверное, потому что мама пекла увесистые пироги из ржаной муки (белой, стало быть, не было) с картошкой и капустой. Их мы ели с первым блюдом. Сладкое? Да, покупали конфеты-карамель, особенно дети любили леденцы под названием «ландрин». Пробовала однажды сладость кулагу. Мои подружки-соседки отправились навестить своего деда за станцией и пригласили меня. Дорога шла полями. Золотилась рожь, по краям ее поля красовались васильки.   Сколько потом ни ездила по России, ржаного поля с васильками больше видеть не довелось. Еще впервые в жизни на глаза попалось поле, сияющее голубизной. Цвел лен, который до войны, хотя бы на небольших площадях, но выращивали.

Ну вот и пришли к деду. Он выставил нам угощения в большой глиняной миске и выдал по деревянной ложке. Или мы хлебали сладкую густую массу, немного похожую на патоку. Это и была кулага. Из чего и как она делалась, не могу сказать, но позаимствую информацию из словаря В. Даля: «гуща, сырое или пареное соложенное тесто, иногда с калиной. Замешивают в корчаге на кипятке поровну из ржаной муки и солода до густоты квасной гущи, упаривают на вольном духу и ставят на холод. Это было лакомое блюдо – не хмельное».

…В конце лета тридцать седьмого года наша семья покинула Берендеево, болото, которое я вспоминаю до сих пор и благодарю судьбу за то, что эта благодатная часть природы была в моей жизни.

…Через сорок лет по воле случая мне довелось побывать на пару часов в родных краях. Там, где мы, дети проводили все летние дни – никакой клюквы, никаких грибов, даже кустов уже не было. По бывшей благодати ходил трактор и сгребал с поверхности болота торфяную крошку.

Лидия Исаченко, урожденная Бокова, журналист

Москва, 2015 г.